ЗИС возвращался от Кропоткинского моста, где Сталин полтора часа смотрел на восстановление пристани, разбитой в октябрьский налёт. Дорога к Кремлю шла через переулки. Власик среагировал мгновенно — уже стоял рядом, уже смотрел по сторонам.

— Я зайду, — сказал Сталин.

— Товарищ Сталин, это не запланировано.

— Вижу.

Ворота были незаперты — просто прикрыты. Он толкнул их и вошёл.

Завод был небольшой — один длинный корпус, приземистый, с узкими окнами под потолком, из которых шёл пар. Двор расчищен наполовину: там, где ездили тележки — чисто, у стен — снег нетронутый, с воробьиными следами. Пахло уксусом и чем-то томатным, кисловатым, не неприятным.

У стены стояли ящики — деревянные, плоские, для банок, — штабелем в два человеческих роста. Рядом с ящиками сидел на перевёрнутом ведре мальчишка лет тринадцати и чинил рукавицу, протаскивая нитку через прохудившееся место. Увидел Сталина и Власика — встал, уронил рукавицу, поднял.

— Директор где? — спросил Власик.

— В цеху, — сказал мальчишка. Голос ещё не ломался, но смотрел серьёзно, по-взрослому. — Я провожу.

— Провожай.

У входа в корпус курила женщина лет сорока — в ватнике, в платке, с красными от холода руками. Увидела Сталина и Власика, не узнала сразу, потом узнала — папироса выпала в снег.

Папироса выпала в снег.

— Не надо, — сказал Сталин. — Курите.

Она не закурила.

Цех был длинный, светлый от ламп — окна давали мало, но лампы горели вдоль всего потолка, и в этом свете стояли у конвейеров женщины: молодые, пожилые, одна совсем старуха, в очках с толстыми стёклами, которая укладывала в банки огурцы с такой скоростью и точностью, что смотреть на это было почти гипнотически. Банки шли по ленте — пустые с одного конца, наполненные и закатанные с другого, и между этим и тем — руки, руки, руки.

Шум стоял ровный, непрерывный: лязг металла о металл, шорох ленты, глухой стук банок на стыках конвейера, и поверх всего — гудение мотора где-то в дальнем конце цеха, низкое, как далёкий поезд. В этом шуме разговаривать можно было только если подойти вплотную.

Волков остановился у входа.

Его заметили не сразу. Потом заметили — и прошло по цеху что-то волновое, как когда бросают камень в воду: сначала ближние, потом дальние. Кто-то остановился, кто-то продолжил работать — потому что конвейер не ждёт, и банки шли, и огурцы шли, и если остановиться, то огурцы уедут дальше без крышки.

Старуха в очках не остановилась вообще.

К Сталину подошла женщина — крупная, в белом халате поверх ватника, с блокнотом в руке. Лицо спокойное, только руки держали блокнот чуть крепче чем нужно.

— Директор завода Горелова Зинаида Павловна, — сказала она. — Здравствуйте.

— Здравствуйте. Не останавливайте работу.

— Слушаюсь.

— Что делаете?

— Сейчас — огурец маринованный. С утра шла килька в томате, вторая смена — горошек. — Она помолчала. — Для фронта, в основном. Юго-западное направление. Часть — в госпитали, часть — на распределение.

— Сколько за смену?

— Около двенадцати тысяч банок. Литровая. В декабре план перевыполнили на семь процентов.

— Брак?

— Три десятых процента. В прошлом месяце было полпроцента, разобрались с укупоркой.

— Что за проблема была с укупоркой?

Горелова чуть удивилась вопросу — быстро, почти незаметно.

— Закаточная машина изношена. Валики гнут крышку неровно, и банка не держит герметик. — Она говорила деловито, как говорят про то, что уже решено. — Выточили новые валики на «Серпе и молоте», поставили в ноябре. Держит.

— На «Серпе и молоте» сделали?

— У них токарный цех. Мы им огурцы, они нам валики. — Она сказала это без улыбки, просто как факт. — Иначе ждать бы с завода пришлось до весны.

Волков пошёл вдоль конвейера. Власик двигался следом — чуть сзади, чуть сбоку, как тень, которая умеет думать. Женщины у ленты смотрели вскользь — кто с любопытством, кто застыв.

Посередине цеха конвейер делал угол. Здесь стояли двое: молодая, почти девчонка, передавала наполненные банки пожилой, та ставила крышки и подавала дальше — к закаточной машине. Работали слаженно, без слов, с той точностью совместного движения, которая нарабатывается месяцами. Девчонка покосилась на Сталина — один раз, коротко, — и снова на банки.

У закаточной машины стоял мужчина — единственный в цеху, немолодой, с тёмными руками механика. Машина гудела, он следил за ней без отрыва, изредка трогая что-то на корпусе — так проверяют температуру, привычным касанием. Сталина не заметил или сделал вид.

— Механик? — спросил Волков у Гореловой.

— Фёдор Иванович. С тридцать пятого года. Единственный мужчина на производстве — двое других ушли на фронт в сорок первом.

— Справляется один?

— Справляется. Девочек учит. — Горелова смотрела на механика без сентиментальности. — Говорит: если с ним что случится, чтоб не встали.

Старуха в очках по-прежнему не смотрела. Огурцы шли в банки — один, один, один, поворот, следующая банка.

Волков остановился напротив неё.

— Давно работаете?

Старуха подняла глаза — не сразу, закончила банку сначала.

— С двадцать восьмого года, — сказала она. — Пятнадцать лет.

— На этом заводе?

— На этом. Сначала на мойке стояла, потом сюда перевели. — Она взяла следующую банку. — Руки помнят уже, без головы делается.

— Как платят?

— Четыреста рублей выходит с нормой. — Пауза, банка, ещё банка. — Дочка под Старой Руссой, связисткой. Сын — где-то у Воронежа, артиллерист. По письмам — не воюет пока.

Волков не нашёл что ответить. Смотрел на её руки — быстрые, уверенные, с синими венами под тонкой кожей.

— Спасибо, — сказал он.

Старуха кивнула — не ему, банке. Огурцы шли дальше.

Горелова стояла рядом, молчала. Волков повернулся и пошёл к выходу. Она двинулась следом.

В конце цеха, у самой двери, на деревянной полке стоял ряд банок — не запаянных, открытых, накрытых чистой тряпкой. Под тряпкой — огурцы, помидоры, что-то ещё в рассоле.

— Пробные партии, — сказала Горелова. — Каждую смену проверяем вкус. Если рассол ушёл в горечь — ищем где соль пересолили или огурец переспел на складе.

— И что — часто уходит?

— Зимой реже. Летом следили строже.

— Попробуйте, — сказала Горелова, и в голосе не было ни заискивания, ни торжественности — просто предложение.

Волков взял огурец. Небольшой, плотный, с пупырышками. Откусил.

Огурец был хороший. Резкий, с укропом, с хрустом — тот вкус, который не меняется ни от какой войны, потому что рецепт простой и ингредиенты простые и делают это люди, которые умеют.

— Хороший, — сказал он.

Горелова кивнула.

Директор проводила его до ворот. У ворот остановилась.

— Если есть замечания — скажите. Исправим.

— Замечаний нет.

Она чуть удивилась — едва заметно.

— Хорошо работаете, — сказал Сталин.

— Стараемся.

Волков вышел за ворота. ЗИС стоял на месте, водитель курил у капота и, увидев Сталина, торопливо затушил папиросу о подошву. Власик открыл дверцу.

— Дорога свободна? — спросил Сталин.

— Так точно, расчистили.

Волков сел. Машина тронулась.

Переулок был узкий, обледенелый, с сугробами у стен. На проводе сидели воробьи — трое, плотно, нахохлившись. Мальчишка с рукавицей стоял у ворот и смотрел вслед машине. Потом ворота закрылись.

До совещания у Молотова оставалось восемнадцать минут. Волков открыл папку, посмотрел на первую страницу — Финляндия, сводка по позициям Маннергейма — и закрыл обратно. Сейчас не читалось. Сейчас в голове была старуха с банками и сын её под Воронежем, и думать про Маннергейма поверх этого было нельзя.