– Милая барышня, а вы знаете, что возле дуба, которым вы интересуетесь, в девятнадцатом веке были замечены грифоны?

– Грифоны? – переспросила я, отрываясь от плана разбивки дубовой рощи.

Напротив меня стоял невысокий худенький старичок – морщинистый, седоволосый, в маленьких круглых очках и синем рабочем халате.

– Да-да, грифоны, – улыбнулся он и, оглядевшись по сторонам, быстрым шёпотом добавил: – Их потом видели на Васильевском острове возле башни у аптеки Вильгельма Пеля. Тёмные были дела… Говорят, в засекреченных архивах можно найти полицейские отчёты…

Я, открыв рот, смотрела на него. А он прошептал ещё тише, почти совсем неслышно:

– Только здесь, барышня, об этом никого не спрашивайте… Это тайна, страшная и… опасная.

Старичок снова оглянулся, хитро подмигнул мне и, громко шаркая, удалился из архива, толкая перед собой тележку, нагруженную документами.

Разговор этот состоялся вчера, перед самым моим уходом из архива Русского музея, но до сих пор не давал мне покоя. Интересно, кем был этот дедуся? Неужели сотрудник? На вид ему было лет восемьдесят, не меньше. И откуда он узнал, какой именно дуб меня интересует?

Друзьям я пока не стала ничего рассказывать – ведь ничего непонятно, надо сначала всё проверить.

Утром я торопливо заталкивала в рот овсянку с грецким орехом и набирала сообщение Ире: «Не жди меня на нашем месте, иди одна. Я проспала, приду под самый звонок». Потом написала Кириллхотепу: «Доброе! Отчитываюсь по дубам: нашли много интересных зацепок, но нужна ещё помощь. У вас есть знакомые в ЦГИА?[4] Надо влезть в полицейские архивы XIX века». Добавила в конце эмодзи с молитвенно сложенными руками и приписала: «От мамы большой привет!»

Дожёвывая на ходу, я выскочила в прихожую, схватила свою сумку, крикнула папе: «Пап, спасибо, что погуляешь с Анубисом!» – и помчалась вниз по лестнице.

Интересно, есть ли у Кириллхотепа знакомые в архиве? Грифоны не давали мне покоя. Они, оказывается, известные герои городских легенд Петербурга. И, если верить некоторым статьям и музейному дедусе, на них даже было заведено несколько уголовных дел. Правда, преступления так и не были раскрыты. Зато подробности ужасных событий, связанных с пернатыми чудищами, встречались в каждой второй статье о мифах Петербурга. Увы, везде информация была разная и доверия у меня не вызывала.

– Грифоны, – пробубнила я себе под нос, выходя из арки. – Грифо-оны… Сфинксы?!

Что за чертовщина? На тротуаре стояли огромные египетские сфинксы – те самые, к которым мы с Ирой собирались идти сегодня после школы. Только они должны быть совсем не в этом месте, а на другом берегу Невы, на Университетской набережной!

Но как? Как огромные каменные скульптуры длиной больше пяти метров и весом двадцать три тонны каждая могли оказаться возле моего дома? Не на грузовике же их подвезли к началу рабочего дня?!

Я машинально достала мобильный телефон и стала снимать. Сфинксы смотрели на проезжую часть, стоя по обе стороны арки, и полностью перекрывали тротуар.

Прохожие останавливались рядом. Они изумлённо таращились на каменных стражей и, кажется, забывали, куда шли. Не надо было обладать сверхъестественными способностями, чтобы прочесть их мысли. Некоторые, правда, с неодобрением качали головой. Они спешно переходили на другую сторону улицы, ругая власти за то, что те ставят памятники в неподходящих местах и создают неудобства горожанам. Машины тоже притормаживали, люди в изумлении открывали окна и фотографировали скульптуры на свои смартфоны.

Неподалёку остановился автомобиль Пятого канала, следом за ним подъехали журналисты с «России», несколько полицейских машин и ещё почему-то скорая. Вокруг сразу же стало шумно, многолюдно, и я поспешила уйти.

– Нина, что происходит? – шёпотом спросила меня Ира на уроке алгебры. Она успела посмотреть репортаж, который я выложила на своём канале с заголовком «Египетские сфинксы решили прогуляться по центру Петербурга».

– Я не понимаю, – тоже шёпотом ответила я. – Знаю только, что теперь нам с тобой не надо после школы идти на Университетскую набережную.

Мы еле дождались звонка на перемену. Бегом собрали свои сумки и рванули к выходу, прихватив по дороге Дениса – уж очень хотелось поскорее рассказать ему о случившемся.

– Вы чего? – изумился Дэн. – Всё в порядке?

– Вот! Смотри…

Я сунула ему в руки телефон и нажала на воспроизведение. В этот момент мимо нас проходил Саша, и я украдкой посмотрела на него. Какой-то он бледный сегодня, невыспавшийся и немного расстроенный. Интересно почему. Наверное, с Лосевой в кафе долго сидел, а потом допоздна уроки делал…

От мыслей о Саше меня отвлёк возглас Дениса:

– А-бал-деть! Аномальщина какая-то… Не сами же они туда пришли?!

– Надо почитать, что говорят эксперты, – задумчиво ответила Ира. Она уже просматривала ленту городских новостей. – Пока ничего разумного не пишут.

– Может, к следующей перемене будет что-то дельное, – предположила я, когда мы заходили в класс.

Но на следующей перемене нам было уже не до новостей, ведь на уроке ИЗО случилось нечто совершенно непредвиденное.

– А где у нас Аня, Рита и Маша? – спросил Ван Гог, обращаясь к Кате Маркизовой. – Неужели заболели все трое?

– Я не знаю, – сказала Катя, и весь класс покатился со смеху, потому что прозвучало это так: «Я де фдаю». Как будто у Маркизовой сильный насморк, всё внутри распухло и от этого получаются «фефекты фечи».

Но Ван Гогу не было смешно. Наоборот, мне показалось, что он испугался.

– Катя, что с тобой? Всё в порядке?

– Дет! – расплакалась Маркизова. – У бедя яфык васпуф!

Язык распух?! И вот тогда-то мне тоже стало страшно – отёк Квинке!

– Надо звонить сто двенадцать! – вскочила я с места, но батоно Вано уже и сам схватился за телефон.

– Нина, поможешь мне проводить Катю в медкабинет? – попросил он.

Дальше всё развивалось стремительно и непредсказуемо, почти как в фильме ужасов, который я однажды посмотрела, пока родителей не было дома.

Пока ехала скорая, медсестра Танечка попросила рыдающую Катю открыть рот и показать язык. Та послушалась: язык был ужасно длинный и свисал ниже подбородка.

– Ой, – испуганно взвизгнула Танечка и отпрянула в сторону. – Это не отёк!

– Фто там такове? – роняя слёзы, спросила Маркизова.

От её языка было невозможно оторвать взгляд. Он словно гипнотизировал нас. Мне даже показалось, что за те полминуты, пока мы втроём молча пялились на него, он ещё немного подрос.

– Катя, скажи, пожалуйста, – запинаясь и бледнея, начал Ван Гог, немного придя в себя, – ты ела или пила сегодня что-нибудь подозрительное?

Та отрицательно помотала головой.

– А вчера?

Снова нет.

– Вы тоже это видите? – сдавленным шёпотом спросила нас Танечка.

Вне всяких сомнений, мы все это видели: Маркизова попыталась закрыть рот, но язык остался свисать наружу. Он продолжал расти прямо на глазах! Катя подняла руку, осторожно потрогала его, и глаза её стали огромными. От ужаса бедная Катя перестала плакать. Она вскочила со стула, подбежала к зеркалу на стене и…

Я думаю, в школе ещё долго будут помнить этот душераздирающий крик. Танечка побледнела и осела на стульчик, который успел подставить батоно Вано. В коридоре раздалось хлопанье дверей, послышались взволнованные голоса: «Что случилось?», «Вы слышали это?!». К счастью, в этот момент на пороге медкабинета появились врачи скорой помощи.

– Надо позвонить родителям Ани, Риты и Маши, у меня дурное предчувствие, – сказал Ван Гог, когда мы с ним вышли в коридор. – Пожалуйста, расходитесь! – громко добавил он, успокаивая учителей и учеников, сбежавшихся на Катины крики. – Всё в порядке, паук выпущен на волю!

Какой же он находчивый и как быстро взял себя в руки, подумала я.

– Нина, возвращайся в класс, – попросил он. – Спасибо тебе за помощь, ты большая молодец!

– Батоно Вано, а что мне сказать остальным… про Катю? – спросила я.

– Правду, Нина. Они всё равно узнают. Поэтому нет смысла скрывать. Только… постарайся аккуратно.

Я кивнула:

– Без красочных подробностей, да?

Он улыбнулся и дружески похлопал меня по плечу.

Спустя минут десять, уже почти в конце урока, Ван Гог вернулся и обвёл класс серьёзным взглядом. К тому моменту я уже успела рассказать о том, что произошло, и все немного успокоились, только изредка шушукались.

Батоно Вано выглядел бледным и расстроенным.

«У него такой же вид, как у Саши с утра», – неожиданно пришло мне в голову.

Да что ж я всё время об этом Воронцове думаю! Он вот даже не смотрит в мою сторону.

– У нас в классе произошло ЧП, – оторвал меня от дурацких мыслей Ван Гог. – Четыре девочки… заболели. Про Катю вы уже знаете.

– У Сливочкиной, Карпушиной и Закарян тоже языки выросли?!

– Нет, у них другая проблема. Они… не могут говорить.

Ван Гог сделал паузу, подбирая нужные слова.

– Когда они пытаются что-то сказать, то открывают рот, но звука при этом нет, – продолжил он. – Сейчас все они в больнице, проходят обследование.

– Это какой-то вирус? – испуганно спросила Оля Лосева. – А вдруг мы тоже заболеем?

Класс загудел, зашумел на разные голоса.

– Тихо! – гаркнул Ван Гог. – Тихо, ребята, – уже спокойно повторил он. – Повода для волнения нет. Врачи говорят, что на вирус это не похоже. Поэтому давайте сохранять спокойствие. А ещё нам нужна ваша помощь.

Батоно Вано обвёл всех серьёзным взглядом. Класс притих.

– Маша, Аня и Рита общаются с родными и врачами при помощи записок. И все трое недавно написали одно и то же непонятное сообщение – в нём странные значки, фигурки… Возможно, это какая-то игра или что похуже, – Ван Гог нахмурился. – Если кто-то из вас в курсе, помогите нам разобраться.

– Батоно Вано, покажите нам это сообщение, – попросил Денис.

– Да, сейчас выведу через проектор.

Спустя минуту на белом экране появились…

– Древнеегипетские идеограммы! – ахнула я.

Все разом посмотрели на меня.

– Нина, ты сможешь их расшифровать? – бросился ко мне Ван Гог.

– Возможно… здесь много символов, которые я знаю. Но нужно время, потому что они имеют по несколько значений, в зависимости от сочетания с другими знаками.

– Мы не будем тебе мешать, – взволнованно сказал учитель. – Какой у вас следующий урок? Я договорюсь, чтобы ты не ходила.

Одноклассники одобрительно закивали, и со всех сторон послышалось:

– Нина, если тебе нужно что-то, ты скажи!

– Да, хочешь, булочку принесём из буфета или компот?

– А у меня есть шоколадка, помогает думать!

– Спасибо, – улыбнулась я. – Пока ничего не нужно.

Спустя полтора часа я не без помощи мамы смогла сделать приблизительную расшифровку записок одноклассниц: «Если то, что вы собираетесь сказать, не прекраснее тишины, не говорите этого»…

– Да, понятнее не стало, – огорчился Ван Гог, и отчасти я была с ним согласна.