Этим пасмурным субботним утром в кабинете рукоделия собралось сразу несколько классов. Янтарный свет ламп окутывал склонённые головы девочек, занятых вышивками и вязанием. София Заревич читала вслух стихи на французском, стараясь звучать как можно выразительнее и проникновеннее. Под переливы её речи мерно стучали спицы, скрипели нитки и шелестела ткань. Быстрова что-то нашёптывала Додо, но та лишь хмурилась. Эмилия, сидевшая рядом с Варей, сосредоточенно выводила на канве мелкие, изящные стежки.

Воронцова же словно не видела ни канвы перед собой, ни иглы в своих пальцах. Она механически втыкала иголку и протаскивала нитку, создавая на пяльцах узор из нежно-розовых фиалок, но её мысли витали далеко от этой комнаты.

Чувство, которое не давало ей покоя, было не похоже ни на что, испытанное прежде. Оно не походило на девичью влюблённость в Германа, такую сладкую, правильную и щекочущую нервы обещанием красивого будущего. Нет. Её терзала мучительная тоска по человеку, чей взгляд обжигал. Его свободу она обменяла на чужое счастье. Чувство вины грызло её изнутри, отравляя каждый вдох.

«Моя отчаянная ВарварНиколавна…»

Дверь в кабинет открылась без стука. В класс вошла Марья Андреевна Ирецкая, сосредоточенная и серьёзная, как всегда.

Всё рукоделие в комнате тотчас замерло. Десятки глаз устремились на неё.

– Воронцова, – взгляд классной дамы отыскал Варю на задних партах. – За мной, пожалуйста.

По спине пробежал неприятный холодок. Это не было похоже на вызов за провинность или приглашение к телефону, если вдруг маменьке взбредало в голову позвонить невпопад. В тоне Ирецкой прозвучала важность, выходящая за рамки институтских порядков.

Варя молча отложила работу, чувствуя, как у неё холодеют кончики пальцев, и прошла между столами под любопытными взорами подруг к выходу.

Путь по длинному, тускло освещённому коридору показался бесконечным. Ирецкая шла впереди. Она не произносила ни слова, пока не отворила дверь в свою маленькую, аскетичную комнату и пропустила Варю внутрь.

– Прошу.

Помещение было погружено в полумрак, лишь на письменном столе у окна горела лампа. Её свет падал на стопки тетрадей, которые проверяла Марья Андреевна, и на единственный уже вскрытый конверт, что лежал поверх них.

Ирецкая закрыла дверь, повернулась к Варе и взяла со стола этот конверт.

– Это пришло на твоё имя, Варвара, – сказала она, и Варя невольно напряглась. В последний раз подобный тон и обращение она слышала от Марьи Андреевны ещё в младших классах. – По правилам института, я, как классная дама, обязана читать всю корреспонденцию воспитанниц, а письма, которые не относятся к семейным перепискам, передавать начальству и вашим родным. Это послание, несомненно, относится именно к таким. Однако…

Она протянула конверт. Её рука не дрогнула, но в глазах, пристально смотрящих на Варю, сквозило нечто особенное. Воронцова было приняла это за гордость, но уж слишком сочувствующе Ирецкая свела вместе брови.

– Думаю, тебе следует увидеть это немедленно, – тихо добавила Марья Андреевна. – И никому не говори о том, что я позволила тебе его прочесть.

Сердце Вари упало.

Она дрожащей рукой взяла письмо. Почерк на листе внутри конверта был мужским, твёрдым и слегка неаккуратным.

«Многоуважаемая Варвара Николаевна,

пишу Вам с чувством глубочайшей, невыразимой словами благодарности. Ваше ходатайство возымело действие, о котором я не смел и мечтать. Вы дали нам не просто шанс, но подарили надежду, которой в моей душе почти не оставалось…»

Это был Эскис. Строгий, сдержанный Алексей Константинович подробно писал о Лизоньке, о клинике, о скорой скромной свадьбе, на которой они оба умоляют Варю присутствовать. Слова были скупы, но за каждой строчкой читалось такое облегчение, что у Вари на глаза навернулись слёзы искренней радости. Ей удалось помочь.

И тогда её взгляд дошёл до абзаца в конце письма.

«…и чтобы Вы не волновались за ход дел, спешу сообщить, что все приготовления к отъезду идут по составленному плану, пусть и в некоторой спешке. Ваш знакомый, господин Апраксин, любезно проявил неожиданную и бесценную инициативу. Он вызвался быть нашим авангардом. Яков Петрович отбывает сегодня полуденным международным поездом № 5 “Варшавский экспресс” до Вены, а оттуда доберётся до Цюриха, чтобы отвезти документы моему доверенному лицу в Швейцарии и подготовить достойную встречу для Елизаветы. Мы в неоплатном долгу и перед ним, и, разумеется, перед Вами…»

Мир вокруг Вари поплыл. Звуки исчезли. Остались только эти слова, пылающие у неё перед глазами: «…сегодня… полуденным поездом».

Она инстинктивно взглянула на стенные часы с маятником. Стрелки показывали половину одиннадцатого. Поезд на Вену с Николаевского вокзала отходил ровно в полдень. Через полтора часа.

Горло сдавило от нарастающей паники. Он уезжает. Сейчас. Навсегда. И даже не скажет ей «прощай».

– Mon Dieu! Нет, – сорвался с её губ хриплый шёпот.

Письмо выпало из ослабевших пальцев и запорхало к полу. Варя пошатнулась. Ирецкая подхватила её под руку.

– Варвара, тебе дурно? – в голосе классной дамы зазвучала тревога. – Ты что, не рада, что у Елизаветы твоими стараниями теперь будет всё хорошо…

Но Варя её не услышала. Всё её существо, вся воля, всё отчаяние сконцентрировались в одной жгучей потребности. Она рванулась вперёд и схватила Ирецкую за локоть, вцепившись так, что едва не порвала ткань её платья.

– Марья Андреевна! – голос Воронцовой сорвался на полный боли стон. – Умоляю вас! Ради всего святого! Поезжайте со мной! Сейчас! На Николаевский вокзал!

– Варвара, опомнись! Что ты… – Ирецкая попыталась освободить руку, но Воронцова держала крепче тисков.

– Я должна его увидеть! Я должна с ним поговорить! Хотя бы… хотя бы взглянуть! – Слёзы, которых она не чувствовала, хлынули по щекам. Она не думала о достоинстве, правилах или последствиях. Только о том, что последний шанс уходит вместе со стрелкой часов. – Это вопрос… это вопрос жизни! Моей жизни! Пожалуйста! Я клянусь, я вас больше никогда ни о чём не попрошу!

Её ноги подкосились. Не отдавая себе отчёта, Варя рухнула перед Ирецкой на колени – в жесте, о котором не помыслила даже перед Императрицей. Она прижалась лбом к прохладной, скользкой ткани её платья.

– Что за недостойное поведение, Воронцова! – растерянно воскликнула Марья Андреевна, силясь отцепить девушку от себя. – Встаньте же! Право же, я пожалела, что…

– Я всё сделаю… что угодно… буду самой примерной… только помогите мне сейчас! Умоляю вас!

С минуту тягостную тишину нарушали лишь сдавленные рыдания Вари. Марья Андреевна застыла, глядя на эту сцену, которую, казалось, не могла вообразить даже в кошмарном сне. На её лице боролись строгость, шок, растерянность и то самое редкое сочувствие, что она позволяла себе показывать. Капризы в своих воспитанницах Ирецкая научилась распознавать с первых секунд, но это был вовсе не каприз.

Затем её взгляд упал на злосчастное письмо, что надломило душевный покой Воронцовой. Листок сиротливо валялся возле стола.

Марья Андреевна глубоко вздохнула. Её рука легла на вздрагивающую макушку Вари.

– Встань, – велела она. – Встань немедленно.

Варя подняла заплаканное лицо.

– Одевайся. Теплее. У нас, – она взглянула на настенные часы, – катастрофически мало времени. И да поможет нам Господь, потому что за этот побег нам обеим достанется. Это – исключение, Варвара. Единственное. И последнее. Понятно? И потом ты обязательно расскажешь мне всё, о чём я спрошу, без утайки.

Варя могла только кивать, давясь слезами облегчения. Она вскочила на ноги. Теперь нужно было успеть.

Ирецкая действовала с пугающей собранностью. Не теряя ни секунды на упрёки или вопросы, она вышла в коридор и властным шёпотом отдала паре дежурных воспитанниц старших классов распоряжение: сказать, что Воронцовой внезапно стало дурно от мигрени, и она отведена в лазарет, а сама Марья Андреевна сопровождает её.

– Но, madame, доктор… – начала было одна из девочек.

– Я сама решу, нужен ли доктор, – отрезала Ирецкая, и в её голосе зазвучала та твёрдость, перед которой смолкали даже наиболее дерзкие. – Выполняйте.

Через пять минут, накинув поверх форменных платьев самые тёплые пальто и капоры, они уже выходили на боковое крыльцо, что смотрело в глухой служебный дворик.

Колючий воздух встретил их безжалостным петербургским предзимьем.

Ирецкая не стала заказывать институтский экипаж, чтобы избежать долгих объяснений. Она прошествовала к воротам и махнула рукой мальчишке-разносчику, сновавшему возле них.

– Мальчик! Рубль тебе и ещё два тому извозчику, что будет здесь через минуту! Скажи – барышням на Николаевский вокзал, гнать во весь опор! Живо!

Мальчишка, глаза у которого стали круглыми от такой суммы, сорвался с места как ошпаренный, едва не растеряв свои газеты.

Ирецкая нервно похлопывала ладонью по сумочке. Её взгляд был прикован к стрелке крошечных карманных часов. Дрожащая Варя стояла рядом, сжимая и разжимая онемевшие пальцы в перчатках. Каждая секунда отдавалась болью в её висках. Полдень. Полдень. Он уже, наверное, на вокзале. А может, уже в вагоне.

«Господи, дай успеть…»

Низенькие, потрёпанные сани, запряжённые жилистой, неказистой лошадкой, подкатили, подгоняемые мальчишкой. Кучер, мужик в засаленном полушубке, уже знал о щедром пассажире и сидел на облучке во всей готовности.

– Садитесь, барышни, мигом домчим! – гаркнул он.

Ирецкая, не глядя, сунула ему в руку обещанные два рубля, целое состояние для извозчика, а рубль всучила подпрыгивающему от нетерпения мальчонке.

– Ещё столько же получишь, если успеешь к полудню, – бросила она, вталкивая Варю в холодные, пропахшие овчиной и махоркой сани. – И гони как на пожар!

Этого было достаточно. Кучер гикнул, вожжи со свистом рассекли воздух, и лошадь рванула с места так, что Варю откинуло на спинку сиденья.

Петербург понёсся мимо них с головокружительной скоростью. Уютная, сонная атмосфера субботнего утра разбилась вдребезги о яростный ритм этой безумной скачки. Твёрдые полозья саней визжали на поворотах, обдавая прохожих брызгами серой ноябрьской грязи. Мелькали, как в калейдоскопе, стены домов, заиндевевшие витрины, испуганные лица пешеходов. Ветер свистел в ушах, забирался за воротник и выжигал слёзы.

Но Варя не чувствовала холода. Вся она была одно сплошное напряжённое ожидание. Воронцова впивалась пальцами в тонкую кожу сиденья. Её тело непроизвольно наклонялось вперёд, будто могло подтолкнуть лошадь.

Ирецкая сидела, выпрямившись, как всегда. С такой невозмутимостью, что Варя позавидовала ей и внезапно… очень остро полюбила эту суровую женщину. Она мгновенно поняла, почему именно её собранная наставница была доверенным лицом самой Императрицы в Смольном.

Варя подобным хладнокровием похвастаться не могла. У неё в душе бушевал хаос.

«Что я скажу? Боже, что я ему скажу?»

Слова кружились, сталкивались, рассыпались. «Я выбрала помочь Лизе. Прости». Нет, это звучало как обвинение ему. «Я хотела помочь и тебе, но не смогла». Слабо и лживо. «Я люблю тебя». Пусто и бессмысленно перед лицом его отъезда.

«Может, просто увидеть? Просто встретиться глазами? Чтобы он знал, что я пришла. Что я пыталась».

Но тут же возникал другой, чудовищный сценарий. А если он отвернётся? Если в его взгляде она прочтёт холодное презрение? Эта мысль была невыносима.

«Он уезжает. В Вену. Потом в Цюрих. И ещё дальше. В другую жизнь. Туда, где нет ни Смольного, ни этих грязных улиц, ни меня. Он начнёт всё с чистого листа».

Жгучая, ревнивая боль скрутила её нутро. Варя вдруг представила его в европейском кафе, улыбающегося какой-нибудь прелестной незнакомке. Свободного. И поняла, что хочет для него этого счастья всем сердцем и одновременно готова возненавидеть самую его возможность.

Извозчик лихим вихрем вылетел на Садовую, обгоняя трамвай. Где-то вдалеке, сквозь городской гул, послышался протяжный, тоскливый звук – гудок паровоза. Не с Николаевского ли? Сердце Вари замерло, превратившись в ледяной комок.

– Быстрее! – сипло вырвалось у неё, хотя она знала, что лошадь и так выбивается из сил.

– Всё, барышня, быстрее уж некуда! – рявкнул кучер, с трудом сдерживая разгорячённую клячу на повороте к Знаменской площади.

И вот он, вокзал. Огромное, мрачное здание из тёмного кирпича, увенчанное острым шпилем, будто гигантская фабрика, пожирающая и изрыгающая людей. К его подъезду, оглашая воздух грохотом колёс и ржанием, подкатывали десятки экипажей. Толпа кипела у входов. Сновали офицеры, купцы, дамы в дорожных шубках, носильщики с горами чемоданов.

Сани резко остановились, едва не врезавшись в автомобиль. Варя выпрыгнула, не дожидаясь помощи, и бросилась бежать. Даже не оглянулась на окрик Ирецкой:

– Варвара! Стой! Вместе пойдём!

Но она уже не слышала. Ноги внесли её в гигантские распахнутые двери вокзала, за которыми решалась судьба. Варя влетела в шумный, душный ад главного зала, где гул голосов, крики газетчиков, свистки и лязг железа сливались в один оглушительный рёв. Воздух здесь казался терпким от запаха угольной пыли, пота, дешёвых духов и печёных блинов из киоска.

Полдень. Поезд на Вену. Перрон номер… какой?

Она металась взглядом по огромным чёрным табло с мелом, разбирая названия: «Москва», «Варшава», «Берлин»… И вот он: «ВЕНА. Поезд № 5. Отправление 12:00. Перрон 3».

Воронцова рванула в сторону арочного прохода, ведущего к поездам, расталкивая локтями толпу. За спиной, где-то очень далеко, она услышала окрик Ирецкой, звавшей её по имени. Но остановиться значило проиграть окончательно.

Сердце заколотилось так, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. В ушах звенело. Варя выбежала на перрон номер три.

И застыла.

Величественный, тёмно-синий состав с золотой надписью «VARSOVIA – WIEN» стоял, пыхтя и выпуская клубы белого пара, который смешивался с морозным воздухом. Последние пассажиры поднимались в вагоны. Кондукторы в форменных фуражках уже занимали свои места на подножках. Где-то в голове состава раздался резкий, предупредительный свисток.

Она опоздала.

Мысль хлестнула, оставив после себя звонкую пустоту. Ноги стали ватными, дыхание перехватило. Глазами, застилаемыми предательскими слезами, она безумно металась по перрону, но людей было слишком много, чтобы отыскать в толпе одного человека.

Паровоз впереди дёрнулся, с лязгом натянув сцепления. Состав содрогнулся всем своим стальным телом и начал медленно набирать ход. Из труб вырвался мощный, победный клуб пара. Отплывал первый вагон, за ним второй…

Нет. Не может быть. Не после этой бешеной скачки и её унизительной мольбы на коленях. Не после того, как она всё поняла.

Тело среагировало раньше сознания. Варя рванула вперёд, не разбирая дороги, спотыкаясь и не замечая окриков. Она мчалась вдоль потёртых бортов, вглядываясь в мелькающие замутнённые стёкла, за которыми угадывались чужие силуэты.

Раздался последний, протяжный, разрывающий душу гудок. Двери вагонов с тяжёлым металлическим лязгом начали захлопываться. Варя бежала, почти поравнявшись с хвостом состава, когда её взгляд упал на проплывающий мимо последний вагон.

Там, на открытой подножке, держась за холодный поручень, стоял он.

Яков.

Он смотрел не на перрон, а куда-то вдаль, поверх крыш вокзала, в свинцовое небо Петербурга. Его лицо в профиль было строгим, совершенно хмурым и чужим. Одетый в приличное пальто и шляпу, Яков напоминал скорее молодого аристократа, нежели того прежнего негодяя, с которым её однажды свела судьба.

Она хотела закричать, позвать его по имени, но язык, словно в страшном сне, присох к нёбу.

И тут, будто почувствовав её отчаянный, горящий взгляд, он медленно повернул голову.

Время остановилось.

Сначала в его тёмных глазах мелькнуло лишь недоумение, словно мозг наотрез отказывался верить увиденному. Потом взгляд заметался, выражая глубокое потрясение. Брови взлетели вверх, губы разомкнулись. Он замер, не в силах пошевелиться.

А потом… потом всё его лицо преобразилось. Напряжение спало, маска афериста и скитальца растаяла без следа. Он улыбнулся ей. В этой улыбке не было ни капли радости, лишь беззащитная боль, куда более мучительная, чем те слёзы, что неукротимо бежали по её щекам в эту минуту. И бесконечная, такая явная нежность, от которой у Вари перехватило дыхание. Он смотрел на неё так, будто видел в последний раз. И понимал это.

Они не кричали. Какие слова могли перекрыть лязг колёс, шипение пара и рёв уходящего вдаль «Варшавского экспресса»? Их разделяло уже метров десять, и расстояние быстро росло.

Яков не помахал ей.

Медленно и театрально он снял с головы свою модную фетровую шляпу и прижал её к груди, прямо над сердцем. Пальцы впились в мягкий войлок. В этом молчаливом движении было всё: признание, прощание, благодарность и прощение. А ещё одно маленькое и непреодолимое «навсегда».

Ветер, поднятый движением поезда, яростно трепал его тёмные, непокорные кудри и полы пальто. Он стоял, неподвижный, как памятник собственной тоске, удаляясь от неё с каждым ударом сердца.

Варя застыла. Она не звала, не бежала больше. Она просто стояла, пытаясь запечатлеть в памяти каждую чёрточку этого лица – резкую линию скулы, тень ресниц, ямочку на подбородке, которую она словно никогда прежде не видела. Её волосы, выбившиеся из-под капора, разметались по плечам. Редкие снежинки, падавшие с неба, касались пылающих щёк и таяли, смешиваясь со слезами. Солёные капли текли по лицу беззвучно, смывая стыд, отчаяние и последние крохи надежды.

Он резко отнял руку со шляпой и взмахнул ей так, словно выпустил на волю птицу. Будто отпустил… её саму.

Яков по-прежнему улыбался ей, но его фигура всё стремительнее удалялась, становилась всё меньше. Из живого человека он превращался в силуэт на фоне грязного кирпича депо. Потом силуэт расплылся. Осталась лишь тёмная точка на подножке уходящего вагона. И наконец – только тусклый красный огонёк заднего фонаря, мерцающий в серой пелене ноябрьского дня.

И вот тогда, в эту самую секунду полной, окончательной тишины в её душе, пришло прозрение.

Он не просто человек, который ей дорог. Он – её самая опасная тайна. Слабое место. А в высшем свете слабостей не прощают. В последнем она уже успела убедиться неоднократно.

Мысль о том, что где-то там, за границами и Альпами, он будет жить, дышать, улыбаться – без неё, – причиняла такую физическую муку, что Воронцова схватилась рукой за воротник своего пальто. Это чувство было сильнее разума. Сильнее долга. Сильнее всех правил мира, в который она попала.

Варя не знала, сколько простояла так, вглядываясь в пустоту, где только что исчез красный огонёк. В ушах всё ещё гудел грохот ушедшего поезда, смешанный с биением её собственного сердца. Всё тело дрожало от напряжения и ледяного ветра, гулявшего по перрону. Мимо сновали люди. Кажется, на неё даже косились, но Варе было всё равно.

Ирецкая подошла и остановилась рядом. Плечом коснулась её плеча.

– Ну и день выдался, Варвара Николаевна, – чуть запыхавшись от собственной спешки, сказала она. – А ведь ещё только полдень.

Варя медленно обернулась. Марья Андреевна стояла, чуть наклонив голову. Её лицо было бледно, на щеках горели красные пятна от мороза и бега, прядь седых волос выбилась из безупречной причёски. Она смотрела на Варю не как классная дама на провинившуюся воспитанницу. Это был взгляд женщины, пережившей собственное потрясение и всё понимающей.

– Нужно срочно выпить кофе, – вдруг продолжила Ирецкая, переводя взгляд на пустые рельсы. – Где-нибудь в тихом месте. И нам просто необходимо обо всём поговорить, вы не находите?

В этих словах не было приказа, лишь предложение. Почти конспиративное приглашение туда, где нет больше ни начальниц, ни смолянок, а есть только две женщины, у каждой из которых имеется своя опасная тайна.

Варя молча кивнула.

– Уверена, – тихо добавила Марья Андреевна, беря её под локоть и мягко разворачивая к выходу с перрона, – нам обеим есть что друг другу рассказать.

Спасибо за выбор нашего издательства!

Поделитесь мнением о только что прочитанной книге.