Как только я вхожу в зал, перешептывания смолкают.

Последствия событий на Рынке висят в воздухе и душат, словно сырое одеяло. Весь путь домой был наполнен приглушенными и унылыми голосами, резко контрастирующими с шумной и оживленной атмосферой, которая царила среди команды по пути сюда. Все на взводе, злятся из-за того, что наше пребывание на Рынке так быстро закончилось, и нервничают из-за того, как будут развиваться наши отношения с Кентой.

И все обвиняют меня.

Всегда ходили слухи о том, что я какая-то не такая, что я оказываю ужасное влияние на остальных, вечно втягиваю Кея и Мессера в неприятности. Многие не понимали, почему родители Кея позволяли нам дружить, и теперь одноклассники тоже так думают, хотя они отлично знают, кто на самом деле создает проблемы.

Мессер отрывается от партии в шахматы, в которые играет с Лосоном, одним из немногих парней в нашем тренировочном классе, которого я могу выносить. Мессер натянуто улыбается. Ему совершенно не по вкусу, что я вечно остаюсь козлом отпущения. Я избегаю его, чтобы мои неприятности не перекинулись и на него.

Я пробираюсь мимо собравшихся игроков в карты, делая вид, что не чувствую на себе пристальных взглядов одноклассников, пока не подхожу к моему гамаку, висящему в самых дальних недрах корабля. Рядом с гамаками Мессера и Кея, потому что они отказались оставить меня в одиночестве.

Я чиркаю спичкой и зажигаю фонарь, висящий между нашими стойками, быстро запираю дверку, закрывающую промасленный фитиль, и трясу фонарь, чтобы миниатюрное пламя разгорелось. Элэха с детства изучают правила пожарной безопасности. Один случайно вырвавшийся язык пламени – и весь корабль загорится, отправив нас на тот свет.

Я открываю сложенную парусину моего гамака и вскрикиваю, отскочив в сторону, когда волосатое существо поспешно спрыгивает с него в противоположную сторону.

Из-за моей спины слышится взрыв смеха. Крысу явно заманили в мой гамак зернами кукурузы. Я не утруждаю себя поисками обидчика, прекрасно понимая, что это Пол и шайка его приспешников. Они громче всех высказывались относительно моего социального статуса после того, как я вступила в ряды гвардейцев, когда мне было двенадцать, и предательский румянец на щеках всегда выдавал мое унижение.

Я выворачиваю гамак наизнанку, прежде чем лечь на него. Думаю, это все-таки лучше, чем когда мои ботинки оказались привязанными к мачте посреди ночи или когда ужин опрокинули мне на колени, и от меня потом много дней разило рыбой. Причем Грэмбл никого не наказал ни за одно, ни за другое.

Я жду, когда гнев утихнет, а потом осмеливаюсь взглянуть на Мессера, но он не смотрит на меня. Он волком смотрит на Пола. Мессер чувствует мой взгляд и смотрит на меня в ответ, но я качаю головой. Дело не стоит того, что бы он там ни думал. Мы и так ожидаем худшего, когда прибудем в Элэху; так что нет нужды добавлять новые прегрешения к нашему богатому списку.

Воровство.

Подстрекательство к мятежу.

Государственная измена.

Эти обвинения Грэмбл выдвинул против меня, Мессера и Авроры. Кей избежал его гнева, как и следовало ожидать. Он – наша единственная надежда на то, чтобы избежать изгнания, когда мы вернемся. Капитану Рену придется принять во внимание ту версию событий, которую расскажет ему Кей.

Я дожидаюсь, пока одноклассники забудут о шутке и вернутся к разговорам, и убавляю пламя в масляном фонаре так, чтобы осталось достаточно света.

Я достаю из-за пояса кинжал. Провожу пальцами по деревянной рукоятке, затем по металлическому лезвию, а потом, наконец, по инициалам, выгравированным у основания.

Дж.

Наверное, это первые буквы фамилии, учитывая почтенный возраст кинжала. Очень может быть, что он имеет скорее сентиментальную ценность, чем практическую, поскольку вдоль всей рукоятки проходит тончайшая, шириной не больше волоса, трещина. Зато его лезвие удивительно остро и отлично справилось с тем, чтобы перерезать сухожилия. Вертя кинжал в руке, я снова вспоминаю, как моя рука коснулась той скалы. Боль, которая пронзила тогда мое тело, была похожа на… волшебство.

Достав из вещмешка альбом для рисования, я открываю страницу, которую в прошлый раз заложила угольным карандашом. Я рисую это оружие снова и снова. Пытаюсь запечатлеть главное в этом остром лезвии, изготовленном из какого-то черного материала, не похожего на металл, из которого обычно куют клинки мечей и кинжалов.

Недовольная эскизами, я переворачиваю страницу, чтобы начать заново. Я работаю уже над пятым вариантом, когда замечаю, что в кубрик с верхней палубы заходит Кей.

Он уклоняется от предложений присоединиться к игре. Мессер перехватывает его прежде, чем он успевает добраться до своего гамака, и я спешу спрятать пронесенное мною на борт вражеское оружие в альбоме для рисования, который засовываю под подушку. Они склоняют друг к другу головы, чтобы поговорить, и мне не нужно подслушивать, чтобы понять, что Мессер сообщает Кею о крысе в моем гамаке. Мессер поворачивает голову в сторону Пола, и Кей смотрит туда же.

Я терпеть не могу, когда Мессер рассказывает Кею о шутках одноклассников надо мной. Как будто ждет, что Кей как-то этому помешает, хотя, когда он вмешивается, все становится только хуже. Издевательства становятся еще более жестокими. Еще более мерзкими. Еще более оскорбительными.

Кей хлопает Мессера по плечу и направляется кратчайшим путем к нашим гамакам.

Мне не пришлось прилагать больших усилий, чтобы избегать Кея. Он и сам прекрасно с этим справился. Поэтому-то я особенно злюсь на Мессера, когда Кей устремляет на меня многозначительный взгляд.

Он расстегивает ремень и вешает его на крюк рядом со своим гамаком.

– Почему ты не говорила, что тебя изводят?

Как объяснить ему – сыну капитана, который никогда не сталкивался с неприятием со стороны тех, кто выше него по рангу, не говоря уже о тех, кто равен ему, – что все его попытки исправить ситуацию только ухудшат ее?

– Если ты отказываешься обращаться ко мне за помощью, то хотя бы научись постоять за себя, – говорит он, забравшись в свой гамак.

Я сердито смотрю на него.

– Чтобы меня за это наказали? Грэмбл всегда верит Полу и остальным, а не мне. – Я перевожу взгляд на темный корпус судна. – Нет уж, спасибо. Не хочу получить очередное дежурство.

Чистить гальюны на этом корабле – занятие не для слабонервных.

Я слышу тяжелый вздох Кея, перекрывающий скрипы деревянного корабля. Он знает, что я права, даже если ему не хочется это признавать. Ему тошно оттого, что он ничего не может сделать, когда дело касается моего положения среди гвардейцев. Или в Элэхе в целом. Его статус моего лучшего друга говорит сам за себя.

– Они перестанут, – говорю я, желая успокоить его. – Многие из них больше никогда в жизни не увидят сушу, а я стала причиной того, что их пребывание на Рынке так быстро закончилось.

Мы находимся в своего рода плавучей тюрьме, вынужденные жить скученно и дышать одним воздухом, не имея возможности отдохнуть друг от друга. Как бы мы ни были взволнованы перспективой побывать на Рынке, все плавание к нему было наполнено ссорами и мелодрамами. По крайней мере обратный путь проходит спокойно, потому что все сплотились, ополчившись против меня.

– Их обвинения против тебя несправедливы, – говорит он.

Приятно слышать, что он не винит меня в катастрофическом развитии событий на Рынке и в том, что мирный договор теперь висит на волоске, но, по правде говоря, часть вины за это и впрямь лежит на мне. Если бы я не сбежала тогда от Кея, то не оказалась бы в одиночестве и тот воин кента с темными глазами не получил бы возможности обвинить меня в воровстве. Я до сих пор не понимаю, что побудило его сделать это. Я не знаю, планировал ли он нарушить договор, выставив наших в роли зачинщиков, еще до того, как мы появились на Рынке, но, как бы то ни было, я упростила ему задачу.

Мы с Кеем не говорили о событиях того дня, если не считать расспросов Грэмбла сразу после нашего бегства. Кей сказал, что не видел, как тот воин следил за мной или как он припечатал мою руку к столу, он рассказал только о том, что последовало после, но не упомянул о том, что случилось у скалы.

Я испытала облегчение оттого, что мне не нужно объяснять ту странную боль, которую я почувствовала, коснувшись скалы, поэтому я последовала его примеру и тоже не стала упоминать об этом.

Мессер сделал то же самое. Но куда более актуальный и сложный вопрос о том, что Кей предложил мне выйти за него замуж, никуда не делся и продолжает висеть, словно тяжелый якорь у меня на шее. И всякий раз, когда мне кажется, что я наконец набралась достаточно смелости, чтобы заговорить на эту тему, у меня ничего не выходит.

– Кей.

Он открывает глаза и поворачивает голову в мою сторону.

Впервые я повторяю ему правду о том дне.

– Я ничего не крала у того торговца. Я бы не стала об этом лгать. Только не тебе.

Несмотря на все, что осталось невысказанным, его взгляд смягчается в свете раскачивающихся масляных ламп.

– Я знаю, Бринн. – Он протягивает ко мне руку, я делаю то же самое и сжимаю его ладонь. – Я же говорил тебе: я всегда буду тебя защищать.

Так мы и засыпаем, держась за руки.

Когда я просыпаюсь от истошных криков какого-то парня, моя рука свисает с края гамака. Кей лежит в той же позе и быстро поворачивается, чтобы посмотреть, что вызвало переполох.

В кубрике осталась гореть только одна лампа, так что разглядеть почти ничего нельзя, но поток ругательств выдает источник этих воплей. Пол дергается в своем гамаке, раскачивая его и размахивая руками и ногами.

– Уберите их с меня! Уберите!

У кого-то хватает здравого смысла зажечь еще одну лампу и направить ее свет на Пола. По его телу бегают черные насекомые, и он тщетно пытается стряхнуть их. Я понимаю, что это тараканы, когда он в панике дергается так, что переворачивает гамак, и с громким глухим стуком шмякается на пол.

Раздаются смешки, когда до всех доходит, что Пол до смерти боится этих жуков длиной в три сантиметра. Он вопит, сбрасывая рубашку, а затем и штаны, но это вызывает еще более дружный смех, что, в свою очередь, злит его еще больше.

– Кто это сделал? – Он встает, тяжело дыша, и обводит всех взглядом.

Он крупнее большинства парней в классе, и с ним лучше не связываться, так что все замолкают.

– Кто это сделал? – повторяет он, осмелев от сознания того, что все побаиваются его.

Никто не произносит ни слова, и его взгляд скользит по затихшему кубрику. Он останавливается, дойдя до меня, впивается взглядом, затем смотрит на лежащего рядом Кея. После этого Пол отводит глаза.

Мы с Кеем обмениваемся понимающими взглядами, посмотрев на пустой гамак Мессера и смекнув, кто виновник. Сдержав улыбку, Кей прикрывает глаза согнутой рукой, чтобы попытаться заснуть снова. Я же жду, когда все угомонятся и единственными звуками станут храп и непрестанный скрип корабля, после чего бесшумно выбираюсь из гамака.

Несмотря на глухой ночной час, верхняя палуба достаточно оживленна. Небольшая часть команды управляет парусами и штурвалом, а вокруг – лишь чернильно-черная тьма. Аврора стоит, прислонившись к бортовому ограждению, и болтает с двумя другими членами ночной вахты.

Заметив меня, она подбородком показывает на нос корабля. Я киваю в знак благодарности.

Мы с ней никогда не были близки, хотя единственные девочки в классе. Сложно подружиться, когда вас постоянно заставляют соперничать друг с другом. Все годы нашего отрочества и тренировок каждая из нас старалась доказать, что она лучше, быстрее, сильнее. Только около года назад Мессер заставил нас вести себя друг с другом корректно. В нашей группе он всегда был миротворцем.

Однако сложно не угодить в ту же ловушку снова, ведь все во всем винят меня, хотя куда больший ущерб нанесли действия Авроры. Некоторые считают ее героиней, поскольку это она подарила нам возможность сбежать.

Я не могу с уверенностью сказать, что мы успели бы добраться до трапа и спастись от гнавшихся за нами кента, но я также не могу утверждать обратного. Возможно, поджегши палатку, в которой продавали керосин и масло, Аврора и спасла нас на какое-то время, но в долгосрочной перспективе это может обернуться против нас. Некоторые одноклассники, похоже, осознают всю серьезность возникшей ситуации и избегают нас обеих. Что ж, это я, по крайней мере, могу принять.

Я поднимаюсь по лесенке на носовую часть корабля, иду вдоль бортового ограждения – и мысленно ругаю Аврору за то зрелище, которое предстает моим глазам. Она точно знала, что я тут обнаружу. Мессер и девушка отрываются друг от друга, когда видят меня. Девушка пытается спрятать свое лицо, поправляя блузку, но тщетно. Среди команды очень мало женщин, и голубая одежда выдает ее: это Мэйзи, писарь и дочь Грэмбла.

Она спешит прочь, и я отвожу глаза, пока Мессер застегивает ширинку штанов. Я опираюсь локтями на носовое ограждение, и мгновение спустя Мессер встает рядом. Наконец я осмеливаюсь посмотреть на него.

– Ты хочешь, чтобы тебя изгнали?

Он ухмыляется, весь такой мужественный, обходительный, с растрепанными волосами.

– Некоторые вещи стоят того, чтобы ради них рисковать, Би.

Услышав это нелепое утверждение, я не могу сдержать улыбку.

– Ты такой глупый.

Он встречает мой взгляд без капли раскаяния.

– Я знаю.

Я качаю головой, ничуть не удивленная его безразличием.

– Что ж, можешь винить Аврору в том, что вам пришлось прерваться. Это она тебя выдала.

– Это ж надо, – говорит он. – Она все еще злится на меня.

– На тебя? – недоумеваю я. – За что?

Он смотрит в простирающуюся перед нами пустоту.

– Можно сказать, что мы с ней разошлись во мнениях.

Услышав этот расплывчатый ответ, я поднимаю бровь.

– По какому вопросу?

Его улыбка становится чуть менее лучезарной.

– Она считает, что пришла пора выступить против Кенты. Оспорить существующее между нами соглашение.

Я почему-то удивлена и в то же время не удивлена.

– А ты так не считаешь?

Он склоняет голову набок и смотрит на меня.

– Мне кажется, она уже решила за нас.

Я глубоко вздыхаю.

– Как думаешь, каким будет наказание?

Он качает головой.

– С Реном ничего нельзя сказать наверняка. Почем знать? Возможно, год тюрьмы.

Это самое долгое тюремное заключение, к которому когда-либо кого-либо приговаривали. Если кто-то заслуживает более жестокого наказания, его просто изгоняют, посадив в крошечную гребную лодчонку, и приказывают никогда не возвращаться. На моей памяти было только три таких случая, и во всех них люди были осуждены за гораздо менее тяжкие преступления, чем нарушение мирного договора, просуществовавшего сто лет.

– Я просто хочу поскорее с этим покончить, – говорю я.

Он корчит гримасу, смысл которой нелегко разобрать.

– Этот корабль тоже в достаточной мере походит на ад. – Да уж, это чистая правда.

– Откуда ты знаешь, что Пол боится тараканов? – спрашиваю я, сменив тему. – И как ты смог столько их наловить?

Его улыбка снова становится лучезарной.

– У меня свои методы.

Я долго гляжу ему в глаза, потом кладу голову ему на плечо. Он на мгновение напрягается, затем одной рукой приобнимает меня. Мы никогда еще не соприкасались вне тренировок, и я чувствую себя немного неловко.

Я отстраняюсь первой.

– Не делай так больше.

Он понимает, что я имею в виду, но ухмыляется.

– Ничего не могу обещать.