Меня будит низкий раскатистый гром. Лодка качается на волнах, а Экер все еще спит рядом. Я проверяю, дышит ли он, положив ладонь ему на грудь, и с облегчением вижу, что его щеки немного порозовели.

Выбравшись из-под паруса, я замечаю вдалеке темные тучи. Флюгер на мачте время от времени колеблется, но по большей части ветер стабилен. Шторм проходит достаточно далеко и не представляет угрозы. Трудно определить, насколько мы отклонились от курса, поскольку облака закрывают звезды на темнеющем небе.

В идеале лодкой должны управлять двое, но можно справиться и в одиночку, если у тебя достаточно опыта. Хотя у нас были уроки плавания на парусных лодках, я не очень-то в этом сильна, пусть и помогала несколько раз управлять рыбацким судном.

Я перебираю рыболовные снасти. Здесь есть шесты, удочки и лески для ловли разных видов рыбы, поплавки, крючки и грузила, но самое важное – система для сбора дождевой воды.

Найдя необходимое, я использую кинжал, чтобы отделить от рыболовной сети одну веревку. Получив длинную нить, я обвязываю ее вокруг мачты и натягиваю к одному из баков. Дождь будет попадать на мачту, затем на эту нить и по ней стекать в бак, где будет собираться питьевая вода.

Раздается еще один раскат грома и, должно быть, будит Экера, поскольку слышится громкий стук, за которым следует поток забористых ругательств.

Я откидываю импровизированный навес.

– Доброе утро, солнышко.

Он приподнимается на локте, смотрит на меня, прищурившись, затем окидывает взглядом потемневшее небо и бурный океан вокруг.

– Как долго я пробыл без сознания?

Я пожимаю плечами.

– Можно только догадываться. Я сама очнулась совсем недавно.

– Похоже, ты не сидела без дела, – замечает он, кивнув на мои приготовления.

Я подхожу ближе и опускаюсь на колени.

– Как ты себя чувствуешь?

Без моих просьб он поднимает испачканную рубашку, чтобы показать повязку. Я щупаю ее, удовлетворенная тем, как хорошо она остановила кровь. На горизонте вспыхивает молния.

– Нам нужно из-за этого беспокоиться? – спрашивает он, кивнув на ужасную грозу, которая, к счастью, бушует далеко от нас.

– Не особенно, – отвечаю я, опустив его рубашку. – Но нам нужно использовать этот ветер в своих интересах. Мы уже давно дрейфуем. – Очень давно.

Он садится, затем, пошатываясь, встает на ноги.

– Скажи мне, что надо делать. – Либо он очень хорошо притворяется, либо мазь творит чудеса, поскольку на его лице нет и тени боли. Я подозреваю неладное, но без его помощи мне не удастся поднять кливер.

Работая вместе, мы поднимаем его. Я показываю Экеру, как привязать его к носу, затем как закрепить его на мачте, зная, что нам придется часто этим заниматься. После долгих усилий, дерганий и ругательств нам наконец удается закрепить кливер, после чего я взбираюсь на мачту, чтобы поднять его верхнюю часть. Флюгер начинает вращаться, когда ветер меняет направление.

– Это хорошо, – говорю я Экеру, вручив ему фал для управления гротом. – Тяни его, пока я буду рулить.

Сидя спиной к корме, я держу руку на румпеле, пока Экер натягивает канат, поднимая грот. И мы движемся на всех парусах, рассекая воду.

Я показываю ему на свободный конец, а затем на специальную ручку.

– Привяжи здесь канат.

Он повторяет узел, который я показала ранее, и я улыбаюсь, впечатленная тем, как быстро он его освоил.

– Пригнись. Я собираюсь повернуть гик.

Экер сидит напротив, лицом ко мне, прижав ноги к моим.

Я поворачиваю румпель, и гик отклоняется в сторону, заставляя лодку накрениться. Когда мы поворачиваем, вода плещется у самого края лодки. Я слежу за компасом и парусами, подбирая идеальное сочетание ветра и направления. Когда нос лодки поворачивается на северо-восток, она немного теряет наклон, и мы устремляемся вперед уже на приличной скорости.

Закрыв глаза, я позволяю ветру обдувать мое лицо. Я сделала это. Я смогу ступить на сушу. Если, конечно, мы до нее доберемся. В Элэхе и раньше случались дезертирства, но никто не знает, чем они заканчивались. Кента далеко, до нее надо долго плыть на маленькой рыбацкой лодке, но это единственный вариант, который у нас есть.

Когда я открываю глаза, Экер пристально смотрит на меня.

– Что еще? – вырывается у меня.

На его лице появляется чуть заметная улыбка и сразу же исчезает.

– Я впечатлен. Вот и все.

Я стыжусь румянца, окрасившего щеки. Уединенность лодки и бескрайний океан вокруг сводят на нет все мои попытки выдержать его взгляд.

– Выходит, тебя так легко одурачить, да?

Он морщит нос, но на его лице появляется игривое выражение.

– Я слышал, как гвардейцы Кея болтали о том, что его будущая жена на удивление хорошо владеет мечом.

Я съеживаюсь.

– Не будь в этом так уж уверен. Я ничто по сравнению с тобой.

– Это что, комплимент?

– Нет.

Он смеется.

Через мгновение я спрашиваю:

– Если ты все время мог так сражаться, то почему просто… не сбежал?

Он качает головой из стороны в сторону.

– Я мог сбежать, но мне нужно было понять, насколько глубоко ты погрузилась в их общество, насколько глубоко проникла магия Кея. И мне было необходимо, чтобы ты начала мне доверять.

С его стороны самонадеянно полагать, что я доверяю ему сейчас, но в его словах есть доля правды. Я села в эту лодку вместе с ним после того, как он в одиночку вывел из строя четырех натренированных мужчин. Я либо последняя дура, либо отчаялась. А может, и то и другое.

– Ты сражаешься так, будто уже бывал в бою.

Это утверждение меняет что-то в его поведении. Почти неуловимо, но все же заметно по глазам.

– Я пошел в армию, когда мне едва исполнилось тринадцать, и в тот же год участвовал в первой битве.

От образа юного жилистого подростка с темными волосами, сражающегося наряду со взрослыми мужчинами, сводит живот. Только отчаяние учит воинов убивать с такой жестокостью, которую проявил он. Он не выказывал ни малейших колебаний, когда убивал гвардейцев элэха, и в его глазах не было ни капли нерешительности, когда он собирался убить Кея.

– Но почему? Неужели кента так нуждались в новобранцах, что брали на службу даже детей?

Он никак не реагирует на мои слова, хотя в них явно слышалось отвращение.

– Те кента, которых ты видела на Рынке, не дают объективного представления о том, как живется моему народу. Мы уже несколько десятилетий то вступаем в конфликт с соседней территорией, то прекращаем его. Для нас нет ничего необычного в том, чтобы мальчики поступали на службу в подростковом возрасте. Мой друг вступил в армию, поэтому я тоже пошел.

Я с трудом сдерживаю презрение.

– Если верить твоим словам, все войны и конфликты должны были прекратиться, когда вы изгнали Рена.

В его глазах вспыхивает гнев.

– Так оно и было. Сотню лет мы прожили в мире. Только после твоего похищения все разладилось.

Я саркастично отвечаю:

– Ну что ж, в таком случае прими мои извинения за то, что меня похитили.

– С тобой всегда так сложно? – спрашивает он.

– Выходит, я бросаю всю прежнюю жизнь, чтобы отправиться в неизвестный мне край, притом раздираемый конфликтами, и теперь я, похоже, застряла на этой лодке вместе с тобой.

На его челюсти дергается мускул, когда он задумчиво смотрит на воду.

– Осирис, предводитель Руазона, признался, что это он похитил тебя, и твоя мать убила его.

Но теперь мы оба знаем, что он этого не делал.

– Я так и не смог выяснить, почему он признался в том, чего не делал, – говорит Экер, – ведь он знал, что его ждет смерть. Когда его брат Крайз унаследовал трон, он вновь призвал всех к революции, ведь втайне он симпатизировал Рену еще во время войны против элэха. С тех пор мы то ведем с ними войну, то нет.

Наступает тишина, прерываемая лишь плеском волн о корпус лодки и хлопаньем парусов. Большую часть ночи мы проводим, погрузившись в собственные мысли на противоположных концах палубы.

Когда из-за сильной волны лодка кренится, он морщится от боли. Я привязываю румпель, чтобы он не двигался, и, собрав все необходимое, усаживаюсь рядом с ним. Он задирает рубашку, не дожидаясь вопроса. Его бок покрыт слоем липкой крови, смеси засохшей и свежей.

– Почему ты ничего не сказал? – Я пытаюсь отлепить марлю, и он сквозь зубы втягивает воздух.

– О, понятия не имею, – отвечает он, в его голосе звучат боль и насмешка.

Я улыбаюсь. Ничего не могу с собой поделать.

Я беру кинжал, и он замирает, когда я просовываю лезвие под повязку и быстрым движением срезаю ткань с тела.

Из раны сочится свежая кровь.

– Надо наложить швы.

Он кивает, как будто уже думал об этом.

Я достаю из кучи рыболовных принадлежностей то, что нужно: леску, крючок и остатки мази. Я начинаю закрывать люк, когда из его глубины выкатывается темная бутыль и ударяется о борт. Улыбнувшись, я поднимаю ее и смотрю на него.

– Смотри, что я нашла.

Он протягивает руку и берет бутыль. Откупорив ее, он подносит ее к носу и скорчивает гримасу ужаса.

– Ты что, хочешь меня убить?

– В Элэхе медовая настойка считается контрабандой, так что невозможно сказать, сколько времени она была там спрятана.

Он в последний раз нюхает жидкость, прежде чем сделать глоток и сморщиться.

Затем он задирает рубашку и выливает медовую настойку на рану. Он стонет сквозь зубы, жилы на его шее и груди вздуваются, когда он сжимает кулаки, ожидая, когда жжение пройдет, после чего испускает шумный вздох облегчения.

После этого он ложится на спину и смотрит на меня, пока я кинжалом отрезаю от рыболовного крючка лишний кусок нитки.

– Теперь терпи.

Я замечаю под его грудью шрам, напоминающий букву V. Затем я сосредотачиваюсь на свежей ране и подношу крючок к верхней части.

– Посмотрим, что я смогу сделать.

Экер издает короткий смешок, но он тут же обрывается, когда острие крючка вонзается в плоть. Его живот напрягается, когда я нажимаю сильнее, чтобы вытащить крючок с другой стороны.

– Один стежок готов.

Он делает глубокий вдох и говорит:

– Расскажи мне о своем детстве. – Я чувствую на себе его взгляд, пока завязываю нитку, готовясь сделать еще один стежок.

– Что именно ты хочешь узнать?

– Каким оно было?

Понимая, что ему нужно отвлечься, я рассказываю ему о детстве. Описываю, как первые несколько лет жила с капитаном и Фейлин. Они относились ко мне так же, как к Кею: та же школа, те же обязанности по дому. Летом мы плавали в океане, рыбачили и играли в прятки по всей роще. Затем я рассказываю о неприятностях, в которые мы попадали, о воровстве и шалостях, которые мы устраивали еще до того, как стали подростками. Мы так проказничали, что в конце концов нас разлучили.

Мне выделили отдельную хижину, расположенную на самом верхнем ярусе рощи, где проживают те элэха, у кого нет ни родителей, ни пары. Поначалу это ужасно меня тяготило. Никто из ровесников не хотел общаться с девочкой, живущей на Эрчин-Роу.

Мне было одиноко, но я к этому привыкла. Когда я достигла возраста, когда можно подать заявку на поступление в школу гвардейцев, у меня появилась цель, ощущение того, что жизнь обрела смысл. Я жила, чтобы тренироваться, подружилась с Мессером и Авророй. Сейчас я понимаю, что подружилась только с Мессером, а Аврора просто терпела меня. Что, впрочем, тоже не надо сбрасывать со счетов, поскольку Аврора мало кого терпит.

Самым трудным в жизни среди элэха было постоянное ощущение, что я чужачка, глядящая на них со стороны. Было ли дело в том, что у меня не было никаких родственных связей в обществе, построенном на кумовстве, или в моих необычных рыжих волосах, но я никогда по-настоящему не вписывалась.

Затянув последний стежок, я поднимаю взгляд на Экера. Он осматривает мою работу и, видимо, находит ее удовлетворительной, поскольку садится, чтобы я смогла заново его перевязать. Когда я заканчиваю, он накрывает мою руку своей, не позволяя отстраниться.

– Я много лет надеялся, что в тот день ты погибла. Мне не хотелось представлять все варианты ужасного развития событий. Я рад, что у тебя остались хорошие воспоминания о жизни в Элэхе, хотя и предпочел бы, чтобы они были связаны с твоим родным краем. – Кажется, ему хочется сказать что-то еще, но он отпускает мою руку.

– Мое детство не было идеальным, но в Элэхе я жила в мире и покое. – В отличие от него. Но кое-что продолжает меня беспокоить. – Почему ты заставил меня приложить ладонь к скале?

– Я понимал, что если элэха все это время держали тебя у себя, то ты пропустила свое пробуждение.

– Что ты имеешь в виду? Какое пробуждение?

– Это когда человек обретает заложенную в нем магическую силу. Я понимал, что единственный способ убедиться, что ты – это и правда ты, состоит в том, чтобы заставить тебя коснуться суши.

– И ты знал, что это причинит мне боль.

– Да, – подтверждает он с виноватым видом. – Поэтому я и следил за тобой. Я твердил себе, что это невозможно. Рен не настолько глуп, чтобы позволить тебе вернуться, но я должен был удостовериться.

Я осознаю, что моя рука все еще касается его бока и накрыта его ладонью, когда ощущаю движение его мышц. Застеснявшись, я убираю руку, и он следит за моим движением взглядом, но ничего не говорит.

– А почему это причиняет боль? Это пробуждение…

– Чем-то это похоже на боль, которую человек испытывает в подростковом возрасте, когда растет и меняется. Обычно это происходит постепенно, а ты получила большую дозу сразу.

– Значит, это моя сила, – говорю я, перебросив кинжал в другую руку. – Способность призывать к себе один-единственный клинок.

– Нет. – Он улыбается, качая головой. – Это всего лишь начало, детская забава. Истинные способности не раскроются до тех пор, пока ты не завершишь пробуждение.

Я чувствую, как внутри все переворачивается.

– Ты хочешь сказать, что мне придется снова испытать то же, что на Рынке?

– Мне доводилось слышать истории о людях, у которых пробуждение происходило уже во взрослом возрасте, и это было болезненно, но боль мучила их только один день или около того.

Я втыкаю кинжал в древесину лодки.

– Давай проясним этот вопрос до конца. Ты хочешь доставить меня на сушу, где мне придется испытать самую ужасную боль в жизни, и это будет длиться в течение неопределенного времени?

Он скорчивает гримасу.

– Типа того.

Стиснув зубы, я приказываю клинку лечь в мою вытянутую руку. Он стремительно пролетает короткое расстояние и оказывается в ладони.

– Тогда пусть это будет какой-нибудь чертовски впечатляющий дар.

– У меня такое чувство, что так и будет.

Сверившись с компасом и убедившись, что мы по-прежнему движемся в правильном направлении, я возвращаюсь на корму. Долгое время, возможно, несколько часов, мы молчим, погруженные в свои думы и созерцание моря.

Затем мне в голову приходит одна мысль.

– То есть ты хочешь сказать, что если я сделаю своими руками ложку и установлю с ней связь, – говорю я, глядя на него прищуренными глазами, – а затем использую ее, чтобы выковырять человеку глаза, то смогу призвать ее к себе обратно?

Он закатывает глаза, но уголки его губ трогает улыбка.

– Думаю, это зависит от того, для чего ты сделала эту ложку.

Я размышляю над тем, какое еще оружие можно изготовить из предметов повседневного обихода, когда чувствую на себе взгляд Экера.

– Как бы то ни было, – с сожалением говорит он, – мне жаль, что так вышло.

Я недоуменно смотрю на него.

– Мне жаль, что так получилось с Кеем и что тебе пришлось оставить единственный дом, который ты когда-либо знала.

Я делаю глубокий вдох, а затем медленный выдох. Его извинение ничего не стоит, но в любом случае это мило с его стороны.

Я пожимаю плечами.

– Мне тоже.