Светлой памяти «дорогого» Леонида Ильича Брежнева посвящаю…

В процессе написания книги остро почувствовал горячее желание порассуждать, попытаться осмыслить времена «развитого социализма» – кульминации существования уникальной страны под названием Советский Союз, эпохи грандиозной, фантастической, исторической абстракции – «строительства коммунизма под руководством КПСС». Неповторимые времена, отпечатавшиеся в моей памяти стойким ощущением целостности и противоречивости одновременно. Я не старался ни очернить, ни приукрасить.

* * *

Жизнь была непроста. Жили скромно и, как правило, от зарплаты до зарплаты. Обстановка жилищ подавляющего числа советских людей была стандартна и довольно убога. Мне возразят: самое необходимое у людей в наличии было! Но вспоминаю, как Валерка и Танька Денисовы оставляли друг другу ключ от квартиры под ковриком перед входной дверью на лестничной клетке подъезда. Бросили, поправили ногой и побежали. Показательно? Квартирных краж совершалось относительно немного, хотя войти в любой подъезд, у входа в который всегда красовалась табличка с поквартирным списком жильцов, можно было совершенно свободно.

Кому сейчас придет в голову хвастаться тем, что поставил домашний телефон, или купил цветной телевизор или холодильник? Купил, да купил. Обыденность. Но тогда их приобретение по значимости было сопоставимо, пожалуй, с покупкой автомобиля сегодня. Правда, наличие «Жигулей» – заветной мечты каждого советского человека – сейчас не в счет. Но тогда! Бытовало шутливое замечание: «Чего не здороваешься, машину что ли купил?» А популярное выражение – «автомобиль не роскошь, а средство передвижения» – воспринималось с улыбкой, философски. Знаете ли, кому как.

Моему отцу удалось удачно поработать в Ираке, «в загранке», как тогда выражались, – он был классным специалистом по авиационному радиооборудованию. Тогда, в 1977 году, там только что пришел к власти молодой амбициозный Саддам Хусейн, и страна была на подъеме (мои родители чуть не плакали, когда в 2006 году по телевизору показывали казнь бедного иракского лидера). Главным итогом загранкомандировки стала новенькая «Волга» ГАЗ–24, купленная по льготной очереди для специалистов, поработавших за рубежом: иракцы оплачивали труд наших спецов в фунтах стерлингов.

И вот, в самом конце 78-го года, отец пригнал «Волжаночку» из Москвы. У-у-у! Это было событие, точнее, Событие! Событие сродни нынешнему приобретению, наверное, только «Ауруса» или «Бентли». «Роскошь»! Опасаясь нездоровой реакции соседей, мы долгое время вообще не решались подъезжать на «Волге» к своему дому. Папа настолько ее любил и берег, что почти не пользовался. Когда через 27 лет он с болью в сердце продавал ту ставшую старенькой «Волгу», в ней еще пахло новым салоном, а спидометр указывал пробег в «целых» 30 тысяч километров (и то почти треть из них накатал я), то есть машина, фактически, только прошла обкатку.

М-да… Такого отношения к автомобилю сейчас уже не встретишь, каким бы дорогим он ни был – машина, наконец-то, превратилась в «средство передвижения». К тому же понятия «поменять автомобиль» в те времена не существовало. «Железный конь», впрочем, как и квартира (а в абсолютном большинстве случаев и жена!) – одни и на всю жизнь.

Иметь на руках валюту не разрешалось, купить или продать ее кому-то за рубли запрещалось – на этот случай имелась статья в уголовном кодексе. Валюту можно было лишь обменять в банке по официально установленному курсу (70 «инвалютных» копеек за один доллар) на чеки Внешпосылторга, которые отоваривались в рублевом эквиваленте в специальных магазинах «Березка» (не путать с валютными магазинами для иностранцев!). Там предлагался различный дефицитный товар, или, с легкой руки Аркадия Райкина, «дифссыт», недоступный в магазинах за рубли. За них, родимых, их еще кликали «деревянными», «диффсыт» можно было взять только по блату, а «с рук» или «из-под полы» – в два–, а то и втридорога. Казань «Березок» не имела, в Москве же к ним бывало трудно подойти из-за толп грузинов, скупавших чеки по курсу один номинал за два рубля. На барахолке у тех же грузинов, фарцовщиков или цыган тоже можно было купить вожделенный «дифссыт», но с учетом их немалого гешефта. И то держи ухо востро, чтоб не обманули или не всучили неликвид.

В молодежной среде настоящей культовой вещью были фирменные джинсы. Отец купил мне в «Березке» двое джинсов фирм «Милтонс» и «Ранчер». Я страшно ими гордился. Но самой крутой, как тогда выражались, «джинсой» считались «Вранглер», хотя правильно произносить «Рэнглер». Они (по сути, тряпка!) стоили на барахолке две средние зарплаты советского человека. Вспомнился популярный в те годы слоган: «Кто носит фирму „Адидас“, тому любая баба даст!»

«Дифссыту» неизменно сопутствовала очередь. Вспоминая ее, на ум приходят слова Александра Радищева: «Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй!». Правда, адресовано это почти 200 лет назад было не очереди. Зато как точно! Что «лаяй»? Всегда и везде одно и то же: «Вы здесь не стояли!», «Куда без очереди полез!», «Ну и что ж, что ветеран!» или «Больше одного килограмма (одной пары, двух штук, трёх рулонов и так далее) в одни руки не давать!». Воспетое официальной пропагандой «чувство локтя советских людей» не доставляло удовольствия, если ты ощущал чувство этого же самого локтя… в бок. Но вот, как сухой щелчок бича, звучал из уст беспощадного продавца «не подлежащий обжалованию» приговор очереди: «Вон за той женщиной больше не занимать!» И как-то сразу «чудище» обмякало, сдувалось, стихало, чтоб через несколько секунд вновь мобилизоваться с утроенной энергией.

Торгашей одновременно ненавидели и заискивали перед ними, ценили знакомства в торговой среде и радовались, когда кого-то из них сажали. Причем злобно щелкали зубами представители всех дружественных классов бесклассового советского общества: «Сажать бы их через одного!» Работники советской торговли отвечали взаимностью – грубостью и хамством, обсчет и обвес в магазинах были в порядке вещей. Торгаши воспринимались какой-то отдельной привилегированной кастой, конкурсы в торговые институты зашкаливали. Да что там институты! Обычная продавщица считала себя выше любого, кто стоял по ту сторону прилавка, который частенько казался мне бруствером фронтового окопа или баррикадой. Вспомнился шутливый куплет на мотив итальянской песни «Феличита»: «Пересчитай! Нас обманули на 10 копеек! Пересчитай! Пересчитай!» – «Ты мне не чета! Я учусь в институте советской торговли! Ты мне не чета! Мне не чета! Мне не чета!»

Вся нелюбовь и презрение к торгашам воплотились в образе незабвенного персонажа – Директора Рынка из рязановской кинокомедии «Гараж», вышедшей на экраны в 1979 году. Помню, моему сыну, уже в новые времена, было лет 9 или 10, когда он подсел ко мне – я в очередной раз пересматривал эту комедию. И как-то незаметно для себя сынок попал под обаяние этого нестареющего фильма, тем более что некоторые актеры ему были знакомы по другим картинам. И вдруг он задал вопрос, по-детски простой и достаточно сложный одновременно: «Папа, а почему директорше рынка нужно непременно построить гараж? Если она такая богатая, почему его попросту не купит?» Мне пришлось потрудиться, чтоб постараться доступно ответить, ведь купить гараж тогда было практически невозможно – сынок, слушая, недоуменно хлопал глазенками, пытаясь понять, как такое могло быть?

Блатной также считалась работа приёмщика бутылок; на эту «хлебную» должность было не попасть. Как ни придешь в пункт приёма стеклотары, на двери одно и то же объявление: «Тары нет». Но она мгновенно находилась, если ты предложишь (причем сам!) принять бутылки дешевле, например, «чебурашку» (пол-литровая бутылка из-под пива или минералки) вместо 12 копеек – за 10. Иначе греми с бутылками обратно домой.

«Того-то нет» – как символ времени. «Мест нет» в ресторанах и барах, «мест нет» в гостиницах и санаториях. «Пива нет» в пивных ларьках. Такси не поймать, либо оно непременно «едет в парк». Нужна картошка? – Посади. Фрукты-ягоды? – Вырасти. Гараж? – Построй.

Где-то в середине семидесятых годов Казань стала первым городом в Союзе, в котором ввели талоны на нормированный отпуск товара – пока только сливочного масла. Но, как вскоре показало время, лиха беда начало.

Очень значимую роль в снабжении семей продуктами и «дифссытом» играли регулярные торговые вояжи в Москву. Во многих трудовых коллективах даже существовал неофициальный скользящий график: каждый работник по очереди на выходные мотался в столицу, собрав заказы и деньги сослуживцев, благо ехать одну ночь. И вот на перрон казанского вокзала высыпали толпы встречающих граждан, страждущих своих заказов: под бравурные звуки «Марша Сайдашева» прибывал долгожданный поезд-кормилец «Татарстан» сообщением Москва – Казань.

До сих пор перед глазами маячит незабываемый типаж: уставший, вымотавшийся человек с видом исполненного долга тащит в обеих руках огромные сетчатые авоськи с консервами одного вида, а крест-накрест через всё туловище, словно пулеметные ленты революционного петроградского матроса, – две вязанки туалетной бумаги. Впрочем, подобный портрет был обычным почти для всех городов РСФСР. Помимо Москвы и Ленинграда, так называемую «первую категорию» снабжения (или «московскую») имели еще закрытые («режимные») и, чтоб привлечь переселенцев, молодые строящиеся города.

Почему-то во всех бывших союзных республиках, в которых мне удалось тогда побывать, изобилие продуктов и товаров было намного богаче. Но, как ни странно, жители братских республик так не считали: всё время недовольно гундосили и не раз с пеной у рта доказывали мне, что именно они «кормят Россию» (последствия распада Советского Союза убедительно показали, кто кого кормил).

Но больше всего задевало, что продуктовый дефицит наблюдался именно в Татарстане, где сельское хозяйство всегда было неплохо развито. Народ шепотом объяснял этот феномен так: «Всё идет в Москву». Поэтому бытовала еще одна популярная полушутливая фраза: «Из Казани в Москву – товарными вагонами, обратно в Казань – пассажирскими».

Не меньшим дефицитом были хорошие книги – кстати, показатель культурного уровня населения. Богатая библиотека являлась предметом особой гордости ее хозяев. А на книги Булгакова, Пастернака, братьев Стругацких, Булычова, Высоцкого (малоформатный «Нерв») смотрели с восхищением, как на драгоценности. Но иногда гость владельца библиотеки, съедавший глазами корешки вожделенных книг, натыкался на шутливый лозунг: «Не шарь по полкам жадным взглядом – здесь книги не даются на дом!» Вспомнились еще два широко распространенных афоризма тех годов: «Книга – источник знаний» и «Книга – лучший подарок».

Чудовищный дефицит книг мало печатаемых, но фантастически популярных авторов еще можно понять. Но вот вопиющую нехватку изданий классических русских и советских поэтов и писателей, тех, что изучали по школьной программе, чтение которых можно было только приветствовать, я понять никак не могу. Зато в книжных магазинах, ровными, плотными рядами от пола до потолка в любое время года, – полные собрания сочинений классиков марксизма-ленинизма, материалы «исторических» партсъездов, сборник статей «дорогого» Леонида Ильича Брежнева «Ленинским курсом» или его бессмертная трилогия «Малая Земля. Возрождение. Целина». Народ, помнится, иронично напевал на мотив всё той же «Феличиты»: «Перечитай! Целину, Возрождение, Малую Землю перечитай! Слева направо, справа налево перечитай! Перечитай! Перечитай!»

Особой популярностью пользовались полные собрания сочинений. Однако многие, подобно коврам на стену, жаждали достать их почти исключительно для убранства жилищ: ровные корешки одинаковых томов, чередующихся по цвету, украшали, как правило, большие зальные комнаты квартир. Но для более эффектной их демонстрации требовалась «стенка». Нетрудно догадаться, что и мебельные стенки тоже числились в дефиците. Впрочем, считалось крутым, когда стена комнаты была сплошь увешана одними заполненными книжными полками, но для этого книг требовалось не просто много, а очень много. Один мой знакомый, одержимый в то время книжным собирательством, как-то жаловался, мол, всю жизнь «рвал анус» с этими книгами, а что теперь? Корешки выцвели, бумага потемнела, шрифт поблек – стоят, только пыль на себя собирают. Думал-думал, вздыхал-вздыхал и однажды матюкнулся да и свёз всё добро в гараж – выбросить или сдать в утиль рука всё ж таки не поднялась…

Но тогда… Помню, в книжном магазине на Сибирском тракте, недалеко от пересечения с улицей Арбузова, регулярно проводили розыгрыши полных собраний сочинений. Люди приходили с вечера занять место к утреннему открытию магазина только для того, чтоб суметь получить заветный талончик, дающий право на участие в розыгрыше! Можно сегодня себе представить подобное? Простоять всю ночь, чтоб не купить, а всего лишь попытаться это сделать! Мы были в их числе – очередь страждущих книголюбов впечатляла! И поначалу нам фантастически везло: почти три раза подряд наши талончики оказывались среди выигрышных. Удалось купить полных Некрасова, Гамзатова и Мамина-Сибиряка. Но потом как отрезало.

* * *

Всеобщим «хобби» советских людей было садоводство. Почему в кавычках? Потому что в большинстве случаев это увлечение было вынужденным. Где-то ближе к семидесятым годам руководство страны, поняв, что полноценно обеспечить советский народ фруктами, ягодами, овощами в рамках существовавшей тогда системы не в состоянии, приняло логичное и давно напрашивавшееся решение: позволить людям ими самим себя обеспечивать. «Спасибо партии за это и лично Леониду Ильичу!».

Повсеместно стали выделяться земельные участки для организации садовых обществ, строго по предприятиям. Заводу «Радиоприбор» досталась обширная территория заброшенного яблоневого сада за деревней Нижний Услон, что напротив Казани через Волгу. Но земли давали крохи – по три сотки на семью! Причем не могли поставить на участке баню или гараж, только небольшой летний домик да сараюшки: земля тебе, дорогой товарищ, «высочайше пожалована» исключительно для растениеводства! Впрочем, на дачу в Нижний Услон на машине, если она имелась, почти никто и не ездил: моста через Волгу еще не существовало, а добираться в объезд через переправу в Свияжске представлялось крайне неразумным. К тому же, после дождя по раскисшим проселкам не то что проехать, пройти бывало трудно.

В 1973 году у нас появилось собственное трехсоточное «счастье», а на участке росло аж девять одичавших яблонь! Правда, оставили мы только четыре, самые плодоносящие, остальные пришлось вырубить: сильно затеняли землю. Но «помилованные» окультуренные яблоньки не смогли пережить жесточайшую зиму 78–79-го года (температура опускалась до минус пятидесяти!), и их пришлось спилить. К счастью, растения не погибли и по весне выбросили от корня сильные ростки, заплодоносив вновь через два года. Сорт яблок определить никто не мог (даже спецы), поэтому он именовался «нижне-услонским» – ох, и вкусные были яблочки!

Иногда, если не поджимало время, мы высаживались чуть раньше на пристани Студенец и шли до дачки по прибрежному косогору километров пять пешком. «О, Волга, колыбель моя…» Летом, когда всё вокруг цвело и благоухало, стрекотало и порхало, освежал речной ветерок, прогулка по высокому берегу Волги-матушки доставляла особое удовольствие. Под тобой – отражающий бездонное чистое небо простор волжского разлива со снующими вверх-вниз по реке баржами и круизными лайнерами, «омиками» и «ракетами». Напротив, через Волгу, на пологом берегу, изумрудным ковром расстилался сосновый бор.

Да, такой незабываемый пейзаж здорово подслащал далеко не всегда позитивную действительность. Ибо до дачи требовалось сперва добраться. Чуть свет в субботу – подъём! С сумками и рюкзаком, с пересадкой на двух троллейбусах до Речного вокзала. Рысью к портовым кассам: там с раннего утра толпились огромные очереди. Взяв билеты, бежишь на «омик», а суровый речпортовский «матюгальник» подгонял: «Ом–420 до Матюшина отправляется с третьего причала!» Уф! Ты на кораблике, хоть дух можно немножко перевести. До Нижнего Услона через Волгу – сорок-сорок пять минут хода. От деревенской пристани еще минут сорок ходьбы – и ты на любимой дачке! Вся дорога занимала «каких-то» три-три с половиной часа!

Конечно, после одной только дорожной «одиссеи» хотелось отдохнуть. Но не-е-ет! Некогда! Лопату, тяпочку, секатор в руки или туесок на шею – и вперед! Висевший на ветке яблони транзисторный приёмник только и успевал позывными радиостанции «Маяк» («неслышны в саду даже шорохи…») отсчитывать каждые незаметно пролетевшие полчаса.

Но всё вышеописанное меркло по сравнению с дорогой домой с урожаем! Сперва марш-бросок с полной выкладкой до пристани. Осенью, когда дачников с ведрами собиралось особенно много, иногда подгоняли к дебаркадеру пристани баржу. Помещались все, но тащиться через Волгу приходилось уже часа полтора-два. Потом в переполненном троллейбусе, приняв позу буквы «зю», в одной руке – ведерко с малиной, в другой – со смородиной, а чуть ли не в зубах – туесок с крыжовником. Доползя до дома и закрыв за собой дверь, я ощущал то же, что и финиширующий марафонец. Зато слаще и вкуснее той ягоды не было ничего на свете! А зимой, с чувством исполненного долга, чай с вареньем – красота!

Земельный надел нашей дачки площадью в «целых» три сотки принадлежал не нам, хозяевам, а садоводческому кооперативу. Участок, впрочем, можно было продать. Формально цена включала в себя только стоимость дачного домика, хозпостроек и произрастающих на нем культур, но ясно, что чем больше площадь участка – тем выше цена.

Да, товарищи дорогие, три соточки – это мало. Оскорбительно мало! Домики, плотно натыканные по участкам, затеняли значительную часть площади земли. Слышимость, в силу критичной близости соседей, была потрясающей, в том числе когда кто-то рядом посещал нужник. Одна радость: сосед дядя Ильдар, сослуживец моих родителей, имея неплохой голос, при работе всё время душевно исполнял народные песни. Из-за подобной скученности говорить о дачном отдыхе в полном смысле слова не приходилось. Впрочем, нечего расслабляться: тебе землю дали, чтоб пахать на ней, а не качаться в гамаке, задрав ноги. Воду, электричество подвели? Подвели. «Течет река Волга»? «Светит солнышко на небе ясное»? Вот и радуйся.

Долгое время руководство садоводческого товарищества «Радиоприбора» добивалось выделения дополнительных земель: сразу за садовым забором, в сторону деревни Воробьёвка, лежали обширные пространства заброшенных, давно не обрабатываемых сельхозугодий. Что мешало дать возможность людям вновь окультурить землю, кто этому сопротивлялся, я не знаю. Буквально за полтора года до кончины «нерушимого» Союза всех желающих всё-таки облагодетельствовали: землицы добавили. Поэтому у нас появилось еще пять соток в чистом поле, метрах в четырехстах от нашего участка. Ставить еще один домик – зачем? Да и с подведением воды срослось только лет через семь – мы там сажали неприхотливые культуры: картофель, тыкву, кабачки, патиссоны. И каждый раз, катя туда на тележечке полный 36-литровый бидон для полива, мой «разум возмущенный» сверлила упрямая мыслишка: «Ну почему сразу нельзя было дать людям по восемь соток?!»

Вспомнилось, еще как в отсутствие моего отца (он был в «загранке») в течение двух дачных сезонов нам помогал управляться на даче Султан-абый – тесть соседа по участку, певца-любителя дяди Ильдара. Султан-абый – бодрый, деятельный, сухонький, такой классический татарский бабай – слыл опытным садоводом. В знак благодарности мои родители приобрели для него в Багдаде Коран в прекрасном издании. Мама вернулась оттуда раньше папы; она рассказывала, чего ей стоило провезти Священное Писание мусульман. С иракскими таможенниками при проверке багажа, ясное дело, никаких проблем не возникло: завидев Коран, они улыбались, показывали большой палец, одобрительно кивали головами. Но вот наши… Наши погранцы вполне могли изъять: ввоз из-за границы любой религиозной литературы не разрешался. Мама замаскировала книгу, как могла, чем-то обмотала, засунула поглубже в барахло. Помогло то, что она ехала в составе группы членов семей военспецов, и ее багаж должным образом не обшмонали. Не забуду, КАК благодарный Султан-абый со слезами на глазах обеими руками принимал бесценный дар – достать Коран тогда в Казани было почти невозможно.

К слову, поездка мамы в Ирак могла вообще не состояться: особист из первого отдела «Радиоприбора» вынул ей всю душу с фактом пребывания в детском возрасте на оккупированной во время войны территории. Иметь «правильную» анкету, «чистую» биографию для решения многих, зачастую судьбоносных, вопросов в те времена было принципиально важно (особенно при трудоустройстве в определенные организации). Слава богу, помог по своим каналам мамин брат-москвич – полковник спецслужб, и въедливый особист отстал.

Но у нас, грех жаловаться, хотя бы была ровная земля. Если, стоя на нашем участке лицом к Волге, повернуть голову влево, то открывался захватывающий вид на «Гору дураков». Упаси боже обвинить меня в авторстве этого топонима, но «из песни слов не выкинешь»: именно такое название бытовало в народе. Что за гора? Просто крутой склон высокого берега Волги к безымянному ручейку, впадающему в реку недалеко от пристани. Что за «дур…» Извините, язык не поворачивается произнести. Конечно же, то были совсем не дураки, а обыкновенные садоводы. Дураками, скорее, хочется назвать тех, кто выделил им участки, крутизна которых доходила порой до сорока пяти градусов. И это-то при наличии огромного количества свободных брошенных угодий, а то и целины, вокруг!

Нужно было видеть эти дачи! Люди нарезали участки на терраски, укрепив их вертикальные откосы листами шифера, удобрили землю, натаскав на себе навоз и чернозем, поскольку из-за крутизны склона машина там бы не прошла. Также на себе затащили стройматериалы – в результате одной стороной дачный домик нависал над склоном, а противоположной был в него врыт. При определенном ракурсе обзора «Горы дураков» иногда создавалось впечатление, что ты на Памире или в Тибете. Но если вы подумаете, что в порядке компенсации за неудобство расположения, земельки подкинули побольше, то ошибётесь. Земли-кормилицы тоже отщипнули, «от щедрот душевных», по три стандартные сотки.

Но, может быть, на «Горе дураков» обитали враги народа или, как минимум, спецпереселенцы? Нет! Трагикомизм ситуации заключался в том, что эти участки принадлежали ковавшим щит Родины работникам КАПО (Казанское авиационное производственное объединение) имени Горбунова или, как его называли в народе, «двадцать второго завода». На нем тогда выпускали первый советский межконтинентальный пассажирский самолет-красавец Ил–62 и грозный «Бэкфайр» (по классификации НАТО) – сверхзвуковой стратегический бомбардировщик Ту–22М, внешне тоже, кстати, красавец. Впрочем, немного успокаивает мысль, что, видимо, кому-то пришло в голову дать участки с таким захватывающим дух, летящим обзором именно авиастроителям? Может быть, может быть…

В любом случае горько лицезреть, сколько там сейчас брошенных дач, сколько титанического труда пошло прахом… Дожди постепенно смывают «культурный слой», земля сползает по склону, домики частично разобраны, частично попросту брошены. Ковыряются там кое-где по старинке лишь одни пожилые люди. То ли романтики-авиастроители перевелись, то ли народ стал более прагматичен. Пожалуй, и то, и другое одновременно. Нынешнее авиастроение, к сожалению, по масштабам производства пока не сравнить с советским. Зато нормальной земли, слава богу, приобрести стало проще и цивилизованнее, правда, цены опять-таки кусаются.

С личными домовладениями усадебного типа тоже было придумано хитро: дом – твой, а земля, на которой он стоит, – государственная. В доме живи на здоровье, при желании даже разбирай его, продавай или переноси куда хочешь, но землицу «положи на место»!

Никто не спорит: земля – общенародное достояние. Земля-матушка, земля-кормилица… Словом «земля» иногда называют родину. Понятия Родной Земли, Родины, Отчего дома – человек впитывает с молоком матери. Насколько взаимосвязаны, тонки и сокровенны они для каждого человека! У любого народа почитается за честь полить родную землю потом, а если потребуется, то и кровью. Счастливы те, чей отчий дом стоит на земле. Не сомневаюсь, те, кто живет и работает на земле, внутренне богаче тех, кто эту землю попросту созерцает.

«В буднях великих строек», в процессе индустриализации страны, этот компонент – ощущение земли – как-то выпал. Хотя убежден: с отчуждения от земли начинается бездуховность. Безусловно, без создания могучего производства, промышленного потенциала говорить о самостоятельности и состоятельности государства и народа невозможно. Но позвольте, где кончается народ и начинаются конкретные люди, этот народ образующие? Со своими желаниями и потребностями. А главная потребность человека – это своя семья и дом. Дом – на земле. И чтобы и первое, и второе было своё собственное. Тут и проходил рубикон, который, к великому сожалению, коммунисты преодолеть не смогли, ибо дальше начинался… собственник.

Впрочем, собственники земли имелись, но особого толка – «коллективные», и хозяйства у них тоже были коллективные – «колхозы» (не путать с их личными приусадебными участками!). Хозяйствовали на земле по-разному, где лучше, где хуже, однако объединяло колхозы одно: им постоянно требовалась помощь со стороны городских жителей, которую почему-то именовали «шефской». Посылали в колхозы горожан, в основном студентов и интеллигенцию, в «добровольно-принудительном» порядке или, как еще выражались многие, «гоняли».

Не могу не вспомнить строки из песенки Владимира Высоцкого «Товарищи учёные» – единственного, на моей памяти, образчика советской культуры на тему «шефской помощи селу»:

Понятное дело, эта песенка не то чтобы была запрещена, но, скажем так, не очень приветствовалась…

Будучи сознательным комсомольцем, я поначалу считал поездки «в колхозы» своим долгом, поскольку работал в факультетском комитете комсомола и искренне верил в идеалы коммунизма, не сомневаясь, что колхозно-совхозный уклад – вершина организации сельского хозяйства. Истинность ленинской цитаты: «Мы придём к победе коммунистического труда!» не вызывала у меня абсолютно никаких сомнений. А известную песенную фразу: «И всё кругом колхозное, и всё кругом моё!» я, признаюсь честно, воспринимал в буквальном смысле. Верил: нужно лишь немножко помочь труженикам села ввиду очередного неурожайного года или по случаю новых повышенных трудовых обязательств, принятых ими в преддверии (или по итогам) исторических Пленумов ЦК КПСС. Я уже не говорю о «судьбоносных» для всего человечества съездах КПСС, ставивших новые грандиозные планы по строительству коммунизма в нашем обществе.

Но шло время, многократное отбывание сельскохозяйственной «повинности» позволило увидеть и узнать о колхозах много любопытного. Но красноречивей всего об этом рассказывал фольклор. Например, что такое «колхоз-миллионер»? – Это колхоз, чьи миллионные долги списаны государством. Слышал, как народная молва переименовала колхоз «40 лет Октября» в «40 лет без урожая». А один колхозник, помнится, символично переиначил крылатую фразу: «И всё кругом колхозное, и всё кругом – ничьё!».

А потому производительность труда «коллективных собственников», не говоря уже о нас, «шефах», высотой, мягко говоря, не блистала. Принятая на очередном историческом Пленуме ЦК КПСС в олимпийском 1980 году «в обстановке всеобщего воодушевления и единодушного одобрения». Продовольственная программа, впоследствии бесславно почившая вместе с партией, к сожалению, ситуации не изменила. Как ввозили миллионы тонн зерна из-за рубежа, в основном из Штатов, так и продолжили ввозить, несмотря на воспетые официальной пропагандой «величественное преобразование социалистической деревни» и героику «битв за урожай».

Спорить не стану: были и настоящие колхозы-миллионеры, где всё по уму, народ богат и счастлив, а председатель – непременно Герой Соцтруда. Но, пардон, это «не благодаря, а вопреки», их было совсем немного… Кто-то до сих пор считает колхозное строительство прогрессивным и героическим, а кто-то называет коллективизацию насильственным разрушением крестьянского уклада и психологии. Я, не буду лукавить, ближе ко вторым. И не надо кивать на то, что при развитом социализме забота о сельхозпроизводителях была настолько трогательной, что «особо отличившимся» колхозам регулярно списывались долги. Вредность подобной практики очевидна: халява развращает. Мне возразят, мол, сельское хозяйство почти во всём мире дотируется. Согласен, но… Льготное кредитование или даже целевое субсидирование тех, кто самоотверженно работает на земле, – это одно, а вбухивание средств в бездонную бочку регулярного списания долгов – совсем другое. Парадокс заключался в том, что долги списывали-списывали, а колхозик всё равно нередко «загибался».

* * *

Согласен, земля нужна не всем. Некоторые люди – горожане до мозга костей. Но я толкую о принципиальной возможности. Хотя предполагалось, что у советских людей автомобилей в массовом пользовании тоже не будет. Иначе чем объяснить, что внутриквартальные проезды вдоль наших «хрущёвок» были только для одной машины – со встречной уже не разъехаться. В какое колоссальное неудобство это вылилось сегодня! Я уже не говорю про отсутствие мест для автопарковок.

Но если многие недостатки носили системный характер, то имелись и местные, казанские «болячки». В семидесятые-восьмидесятые годы прошлого века родной город смотрелся довольно запущенным и неухоженным, резко контрастируя с сегодняшней красавицей Казанью. Конечно, многое объяснялось наличием обширного, обветшавшего старого жилого фонда. Трущобные Федосеевская слободка, Суконка, Калуга и другие районы находились в центре города. А с самого конца семидесятых завонял сероводородом мой родной Нижний Кабан. Кто был в этом виноват – районный жилкомхоз или Вахитовский химкомбинат, не ведаю, но жаркими летними деньками от озера тащило – не приведи Господь! Поэтому исчезли на нем и рыбаки, и спортсмены-гребцы.

Не помню, кто тогда был на посту мэра, пардон, председателя горисполкома Казани, но народ вокруг постоянно поминал имя только одного официального лица: первого секретаря Татарского обкома КПСС Табеева. Спорить не стану, Фикрят Ахмеджанович сделал очень много полезного для республики, но я никогда не поверю, что построить «Нижнекамскнефтехим», КамАЗ и «Оргсинтез» легче, чем навести порядок в городе. Видимо, «там наверху» во главу угла ставили выполнение плановых производственных показателей.

По пути в речной порт одно время висел уличный лозунг: «Всё во имя человека, всё для блага человека!» Народ тогда смотрел как бы сквозь подобные лозунги, транспаранты и плакаты, не замечая их – они служили частью общегородского «декора». Кое-где исполняли вполне утилитарную функцию, закрывая собой, например, какую-нибудь дыру, непарадную часть фасада дома или страшненький заборчик. Но на площадях и центральных улицах играли основную роль – наглядно-агитационную. Тот лозунг «про благо» был довольно распространен во всех городах Советского Союза. Народ в шутку дополнял его оригинальным и принципиально существенным окончанием: «…с Запада!». И действительно, перед иностранцами в те годы лебезили намного больше, чем сейчас. Впрочем, их в стране тогда было порядка на два меньше.

Несмотря на «железный занавес», народ за рубеж крайне редко, но всё же выбирался. Конечно, в основном в страны «соцлагеря» или «некапиталистического пути развития». И если из Вьетнамов, Лаосов, Монголий и даже из Ирака советские люди возвращались с «чувством глубокого удовлетворения» и гордости за успехи Страны Советов, то визиты в Европу к «ребятам-демократам» были уже не столь радужны и позитивны. Да что там «ребята-демократы»! Свои же прибалты и те задирали нос перед нами. И основания для подобного высокомерия имелись – мы подспудно осознавали и мирились с этим: ничего не попишешь – Евро-о-опа…

Ну а те, кому посчастливилось глянуть хотя бы одним глазком на «загнивающий» Запад… Всё! Никакие идеологические «накачки» не помогали – годами формируемый системой «иммунитетец» давал сбои. Причем люди смотрели на вернувшихся «оттуда» с завистью и вожделением, жадно ловя каждое слово счастливчика, повидавшего Запад, и веря всем их рассказам безоговорочно. Как точно поется: «Нас так долго учили любить твои запретные плоды», казавшиеся такими нереально сладкими… Такой сумасшедший культ всего западного мы сами себе тогда создали!

Благодаря постоянно лившейся с телерадиоэфира и страниц газет информации, все были в курсе о передовиках производства, «ударниках коммунистического труда», победителях соцсоревнований и переходящих красных знаменах, о рекордных намолотах зерна, подборах валков и вспашках зяби, о выполнении и перевыполнении плановых заданий, торжественных рапортах трудовых коллективов, борющихся за различные почетные звания. Непременно в «едином трудовом порыве», особенно в преддверии «исторических» пленумов, а тем более, съездов КПСС. Я недовольно морщился, в сотый раз слыша по радио песню «Любовь, комсомол и весна» или детскую кантату Чичкова на слова Ибряева «Берём с коммунистов пример».

Многие вокруг, будучи убеждены, что невосприимчивы к официальной трескотне, не замечали, как в дальних закоулках подсознания всё это потихонечку оседало. Абсолютно согласен еще с одним популярным лозунгом времён «развитого социализма»: «Советскому народу присущ исторический оптимизм!» («Лишь бы не было войны», но Советский Союз ее не допустит!). И зубоскаля над бравурными лозунгами и безудержными славословиями в адрес КПСС и ее руководителей, травя анекдоты про Чапаева и Брежнева, давясь в очередях и вкалывая на дачках, советские люди в то же время, были уверены: ЗАВТРА НЕ БУДЕТ ХУЖЕ, чем сегодня. Конечно, если не бухаешь (алкашей и тогда хватало), не воруешь или бездельничаешь.

Никто не «косил» от армии, не тунеядствовал и не «ширялся» (я не знал ни одного наркомана!), а «гомики» сидели, где положено. Почти все стремились создать семьи и иметь детей. «Холостякуешь?» – тогда плати, молодой человек, налог по бездетности. Вышла замуж, но хочешь с мужем «пожить для себя?» – тогда, красавица, твоя очередь оной подати. И никаких тебе гражданских браков: изволь-ка продемонстрировать штамп в паспорте – иначе в гостиницах спи с «женой» в разных номерах. А в двадцать три нуль-нуль: «Отбой!» – никаких ресторанов, ночных клубов, баров и саун, посещений общаг, просмотра телепрограмм. Всем спать! «Не время, товарищи! Время классовых битв еще не прошло!»

Дебоширишь дома, выпиваешь, решил развестись? Погоди, дорогой, тебя заставят считаться с общественным мнением и разберутся с тобой, вынеся соответствующий вердикт на заседании месткома или профкома. А если ты еще и член партии, то партком от души «всыплет» – мало не покажется. Что-что? Авторитарно, недемократично? Зато действенно и даже, в какой-то мере, черт возьми, естественно!

* * *

И конечно же, по-над «всея Русью Великой» колокольным звоном разливался метущийся и рвущий душу хриплый голос Володи Высоцкого… Это было поистине уникальное явление: Высоцким интересовались на всех этажах властной вертикали Страны Советов. Многие функционеры днем на работе клеймили самого народного артиста, а вечером дома с интересом его слушали. Слушали и восхищались.

Уникальность феномена Высоцкого заключалось еще и в следующем: на одной стороне – многотысячная армия «ратников» идеологического фронта из обкомов-райкомов, но им не верили. А на другой – Высоцкий, один-одинёшенек (пардон, вдвоем с гитарой), ему же верили безоговорочно. Народ с упорством и упоением изыскивал в песнях Владимира Семёновича скрытый тайный подтекст. Искали и находили, каждый – свой. Никогда не прощу себе, что не пошел в своё время на его концерт. Мог пойти, но не соизволил – помешала какая-то житейская ерунда, казавшаяся на тот момент очень важной. Думал: ладно, жизнь впереди длинная – еще удастся послушать. Эх, всю жизнь бы потом хвастался: «Я слушал Высоцкого вживую!»

Изредка по Первому каналу телевидения (в Татарстане тогда их было всего два: общесоюзный и с 18:00 республиканский) поздно вечером шла популярная у молодежи передача «Мелодии и ритмы зарубежной эстрады». В ней подробно знакомили с творчеством эстрадных исполнителей братских стран социализма – чеха Карела Готта, болгарки Лили Ивановой, польской группы «Червоны гитары», венгерских «Омеги» и «Локомотива ГТ», информировали о ходе эстрадных конкурсов в польском Сопоте или на болгарском «Златният Орфее». А в конце… в конце передачи, «на закуску», ставили какой-нибудь клип: «АББА», «Бони М», «Би Джиз», а то и «Пинк Флойд», «Дип Папл» или «Куин». Знаете, когда программа этой передачи была наиболее насыщена и интересна? В пасхальную ночь! Нечего по церквям ходить!

Уверен, полное игнорирование религии в качестве естественного союзника – однозначно крупное упущение идеологических бонз эпохи развитого социализма. Ведь многие заповеди и нравственные нормы что христианства, что ислама были срисованы почти под копирку в свод «Морального кодекса строителя коммунизма». Понимаю, что в период становления власти большевиков религия была враждебно к ним настроена. Понимаю, что Владимир Ильич еще раньше «приласкал» религию незабываемыми определениями, такими как «вздох угнетённой твари» и «опиум народа» (почему-то все упорно произносили «опиум ДЛЯ народа»). Но ведь еще древние подметили: «Всё течет, всё изменяется». И в годину тяжких военных испытаний мудрый Иосиф Виссарионович осознал, каким огромным положительным, духовным, созидательным потенциалом обладает религия, использовав это во имя великой Победы. Так ведь нет же, упёртый и недалекий Никита Сергеич во всеуслышание пообещал показать советскому народу «последнего попа». Слава богу, «надорвался», но по инерции религия еще десятилетия три всячески унижалась.

На уровне массового, глубинного подсознания нередко намертво впечатывалось: критикуют, осуждают, а тем более запрещают – значит круто; одобряют и тиражируют – значит фуфло. Всеобщее недоверие, недосказанность порой выливались в навязчивое желание людей всюду искать некий подсмысл, скрытый там, где его зачастую не было вовсе. А эзопов язык тогда можно было смело признавать вторым государственным.

В стране «победившего пролетариата» официальная идеология превозносила рабочий класс до небес и даже иногда называла «Его Величеством». Слагались ликующие, восхваляющие песни: «Идут хозяева земли! Идет рабочий класс!», «Вам владеть всем богатством на свете…», «Трудовые будни – праздники для нас!». Но в обиходе повседневной жизни эта возвышенная патетика удивительнейшим образом сочеталась с обидным и незаслуженным унижением «работяг». Одно презрительное толкование аббревиатуры городских профессионально-технических училищ, кузниц рабочих кадров – «ГПТУ» – чего стоило: «Господи, омоги упому строиться…» А с восьмого класса некоторые учителя нам старательно «дули в уши»: «Учитесь! Вы что, хотите попасть к станку на заводе?!»

Но стоит заметить, в колхозы «шефами» работяг практически не «гоняли». Да и заработки рабочих были зачастую существенно выше, чем у инженеров, служащих и вообще у интеллигенции, которую работяги в отместку кликали «гнилой» с легкой руки «дедушки» Ленина. Мои одноклассники, пошедшие работать после школы, при встрече неизменно подчеркивали, мол: «Работаю, к примеру, мотористом на автобазе – 200 рэ в месяц имею, как с куста. При этом не забывали демонстративно поинтересоваться: „А у тебя в университете стипендия сколько?“»

Коммунистическая партия, некогда провозгласившая себя «боевым авангардом рабочего класса», всегда пафосно декларировала, что выступает «от имени и по поручению» Его Величества, действует «по многочисленным просьбам трудящихся» и исключительно «в интересах советского народа». Но своей главной целью КПСС считала «построение коммунистического общества», хотя что это за штуковина, не ведал никто. Существовали лишь теоретические предположения и чисто умственные допущения, что в результате созидательного развития в определенном направлении, при сохранении общественной собственности на средства и орудия производства и, разумеется, «правильного» воспитания трудящихся, в какой-то период истории возникнет новое качество человеческого социума, при котором каждый его член станет трудиться «по способности», а брать «по потребности». Однако самым загадочным и волнующим моментом в этой теории нам, «строителям коммунизма», представлялось именно соотношение меры способности и уровня потребности, определить который не представлялось возможным.

Впрочем, народ этим особо не заморачивался, относясь к непонятной субстанции под названием «коммунизм», как к сказке: «Поди туда, неведомо куда, найди то, неведомо что…» Говорили одно, а думали по-другому. Да и руководство КПСС, как и поручика Ржевского, похоже, интересовал лишь «сам процесс», как в анекдоте: «Дайте гудок и сделайте вид, что мы едем дальше». Ибо идеалы коммунизма светили откуда-то из «прекрасного далёка». Словом, победный приход новой «общественно-экономической формации» отложили на неопределенное время, хотя Хрущев когда-то обещал «построить коммунизм» к 1980 году. К слову, в том олимпийском году «коммунизм» всё же заглянул в гости, но только в Москву и только на две недели.

Однако существовало одно принципиальное «но»: изучение теории коммунизма никто не отменял. Более того, факт кратковременной «засветки» Владимира Ильича в Казанском университете наложил мощнейший отпечаток на всю дальнейшую историю нашего учебного заведения. О том, что нам выпала великая честь учиться в Ленинском университете, твердили денно и нощно, особенно на первом курсе. Несложно догадаться, что преподавание общественных дисциплин, призванных детально разобраться в вопросе: «Откуда есть пошел?» развитой социализм и выработать у студентов марксистско-ленинское мировоззрение, было особым.

А предваряли изучение «вершины познания человечества» – «Научного коммунизма» – предметы: «История КПСС», «Марксистско-ленинская философия», «Политэкономия» и «Научный атеизм». Я давно подметил одну закономерность: если научность предмета вызывает некоторые сомнения, это особо акцентируется в самом названии дисциплины, его изучающей.

Ну, «История КПСС» понятна, на то она и история. Ее преподаватель запомнился лишь тем, что в декабре 1979 года, на следующий день после введения «ограниченного военного контингента» в Афганистан для оказания интернациональной помощи братскому народу в строительстве новой жизни, на лекции полчаса пафосно вещал, что международный революционный процесс продолжается. Что ещё одно государство, вставшее на прогрессивный некапиталистический путь развития, – тому подтверждение, и что Советский Союз просто обязан помочь в этом своему южному соседу.

Как на это отреагировали мы, студенты, и вообще народ вокруг? Честно скажу – никак, дескать, ввели войска – значит, так надо. Мы привыкли к тому, что наша страна постоянно кому-то помогала в борьбе за свободу, в строительстве «новой жизни». Видимо, очередь дошла и до Афганистана (такое хлёсткое и одновременно ёмкое по смыслу и символичности сокращение «Афган» появится немного позже). И никто не догадывался, к каким последствиям это приведёт, что совсем скоро на долгие десять лет слово «Афган» станет настоящей страшилкой для всех матерей, имевших сыновей призывного возраста.

На смену истории КПСС пришла марксистско-ленинская философия. Разница между ней и традиционной философией есть, и весьма значительная – на то она и «марксистско-ленинская». Вначале, пока изучали универсальные законы – отрицания отрицания, перехода количественных изменений в качественные и другие – было интересно. Но когда начался плавный загиб в сторону обоснования неизбежности победы коммунизма и притягивание «за уши» всего внушительного здания мировой философской науки, начиная с Аристотеля и Сократа, к делу священной борьбы пролетариата за своё освобождение, стало скучновато.

Курс политэкономии оказался наиболее интересным, а «Капитал» Маркса я считаю самым дельным трудом из всего, что нам пришлось изучать. Там хотя бы всё логично. Преподаватель обожал политэкономию капитализма, но совершенно равнодушно читал политэкономию социализма. Даже ляпнул как-то, что политэкономия социализма – это наука, которой, вообще-то, не существует. Правда, тут же исправился: она, мол, «э-э-э, м-м-м», пока ещё в стадии становления и развития (это на седьмом-то десятке лет «торжества» идей социализма!).

Неожиданно интересным оказался «Научный атеизм»: удалось многое узнать про мировые религии, ведь познавательной литературы, сжато излагающей суть и структуру основных вероисповеданий, тогда практически не было. И если бы не проходящая красной нитью через весь курс аксиома с общим смыслом «Бога нет», то этот предмет можно было бы смело именовать «Основами религий».

И вот, наконец, подошло время «святая святых»: на четвертом курсе началось изучение «Научного коммунизма». Уф-ф! Какая-то несусветная заумь, тавтология и набор заклинаний. «Попурри» из всего, что мы уже изучали, с добавлением новых умозаключений про совершенствование и развитие общенародного государства от стадии «диктатуры пролетариата» до высот «развитого социализма». Про структуру лишённого антагонизмов бесклассового общества, состоящего из двух родственных классов трудящихся – пролетариата и колхозного крестьянства, с «прослойкой» из нас – будущей интеллигенции. Вновь пафосно зазвучали привычные декларации: про Ленинский университет как передовой край овладения марксистско-ленинским научным мировоззрением и про нас, «студентов-ленинцев», которые должны являть собой маяки для всей советской молодежи.

Главная роль в построении коммунизма отводилась рабочему классу – «гегемону революции». Звучали какие-то абстрактные, фантастические положения и утверждения от имени некоего выхолощенного, безликого или, как сейчас говорят, виртуального существа по имени «Пролетариат». Мне всё время хотелось с ним познакомиться и потолковать за жизнь, однако с отдельными встречавшимися его представителями всё время не везло (а за кликуху «гегемон» можно было и вовсе получить в грызло). Понял одно: учением «самого революционного в мире» класса пичкали только нашу «гнилую прослойку» – интеллигенцию, тогда как самим работягам «их» теория была глубоко по барабану.

Отмечу один удивительнейший факт: почти никто из моих сокурсников и вообще ровесников не может назвать две основные фундаментальные работы Ленина. Не пересказать содержание или привести какие-то цитаты из них, а всего-то – назвать. Ведь любой образованный человек выдаст, не задумываясь, главные произведения, скажем, Толстого, Достоевского, Шолохова или Булгакова. Даже старику Марксу в этом плане повезло почему-то больше, чем «дедушке» Ленину, ибо вопрошаемые мною бодро выдают: «Капитал»! Получается, затраты учебного времени на изучение общественных дисциплин были потрачены практически впустую.

Система высшего образования в ту пору была насквозь идеологизирована. Если хочешь в аспирантуру или просто работать в вузе – докажи верность системе. Поучаствуй в комсомольской работе, повыступай на собраниях, прими личные комплексные планы, пройди Ленинские поверки, сдай Ленинские зачёты. Ну а если хочешь расти дальше, возглавить кафедру, а тем более факультет – изволь вступить в ряды КПСС. Стать доктором наук без партбилета тоже было весьма затруднительно. Но вступить в партию представителю не имеющей четкой классовой ориентации «прослойки» было ох как непросто, хоть на завод к станку топай!

Однако, справедливости ради, для нас, простых студентов, она, система-матушка, была, в целом, не самой плохой: выплачивала приличные стипендии, обеспечивала иногородних общежитиями и гарантировала трудоустройство по специальности. Никто не платил за учебный процесс, абсолютно все были, как сейчас говорят, бюджетниками. Никто не башлял экзаменаторов, не учился «заочно» на очной форме обучения. И никто из студентов не приезжал на занятия на личном авто, тем паче, в сопровождении охраны. Единственное, что мне не нравилось в ней, – обилие «добровольно-принудительных» повинностей и жёсткая смычка между получением образования и долбёжкой классовой идеологии.

* * *

Однако при всей строгости и политизированности системы, обилии всевозможных предписаний и ограничений, подавления личности всё же не происходило. Система довлела, но не ломала, пространства для относительно свободного развития и саморазвития хватало вполне. Нужно было лишь правильно подобрать «нужную позу».

Мы умели «отделять зёрна от плевел», философски отсекать негатив, ставить духовное выше материального, читать между строк и видеть «за кадром», отрешаться от официальной трескотни и ценить то сокровенно-трепетное и глубоко затаённое в душах подавляющего большинства людей, что создавало истинную общность и духовность советского народа. Именно то, что помогало нам всё правильно понимать, не унывать и радоваться жизни.

Да, коммунистов постоянно держала в мучительном напряжении какая-то необъяснимая опаска, что вдруг советские люди станут богатыми сверх некоего уровня, достигнув которого, они перестанут «строить коммунизм» и стремиться к его «светлым идеалам». Слово «зажиточный» воспринималось властью однозначно негативно. Зажиточный – значит потенциальный противник. А уж «частный собственник» – однозначно враг! Враг системы. И лучше свою зажиточность, если она имела место, не демонстрировать.

Но, знаете, друзья, несмотря на вышеописанные «чудеса», равнодушие и насмешки людей над перлами официальной пропаганды, невзирая на многие выдуманные властями условности и неистребимую тягу к запретительству, всё же вынужден признать подлинную народность правившей в те годы партии. Одним из самых популярных лозунгов был: «Народ и партия едины!». И люди, в массе своей, не относились к ней как к какому-то чужеродному явлению, а коммунистов, несмотря ни на что, воспринимали своими, родными.

Конечно, огромную роль сыграло то, что все власть предержащие мужи (женщин во власти были единицы) в своё время, как пелось, «вышли из народа, дети семьи трудовой». Некоторые из них даже проливали кровь на фронтах Великой Отечественной. Но немаловажным мне представляется и тот факт, что миллионы рядовых коммунистов сплошь и рядом жили среди простого народа и, по большому счету, никакими привилегиями и льготами не пользовались. Так же отбывали «повинность» в очередях и сражались за «дифссыт», так же принимали позу буквы «зю» в общественном транспорте и стояли раком в садах-огородах. Были, как говорится, плотью от плоти своего народа. Мой папа тоже состоял в рядах КПСС.

Не могу избавиться от какого-то глубинного, внутреннего, сущностного ощущения о более справедливом устройстве тогдашнего общества. Жили мы, в целом, неплохо: работали, никто не голодал и не мёрз, все были одеты-обуты (главное, чтоб «не промокало и не жало»). Проживали пусть в скромненьких, но квартирах, в основном в серых, кондовых домах, лишенных архитектурных изысков и излишеств. Бомжей (не путать с бичами и цыганами!) на улицах городов практически не наблюдалось. Многое решалось власть предержащими чиновниками вполне по совести, а деньги весили не столь внушительно, как сейчас. Связи? Связи – да, ценились, но они, пардон, ценились во все времена. Ну а преодоление трудностей жития и бытия, воспевание стойкости и непреклонности в борьбе с ними являлись частью государственной идеологии.

Не отрицая, в целом, единства народа и партии, в то же время не могу забыть, как гаишники останавливали движение по Оренбургскому тракту, сгоняя все машины к обочинам. Как томительно длилось ожидание, пока по опустевшей дороге на огромной скорости в направлении обкомовских дач не пронесутся черные правительственные лимузины (кстати, отечественного производства). Народ тогда много недовольно бухтел и про бюрократизм, и про эти пресловутые дачи, и про «обкомовские» больницы, и про закрытые «спецраспределители» (по магазинам власть предержащий люд не ходил). Позднее, в пору Перестройки, кое-кому даже удалось «взбежать» на политический Олимп страны под знаком борьбы с привилегиями «партноменклатуры».

Но глядя на сегодняшние рублёвские замки, честное слово, осознаешь скромные, по нынешним меркам, запросы той самой, охаянной партноменклатуры. Ведь набор их тогдашних спецпайков сегодня на выбор в любом гипермаркете, а средняя «обкомовская» дача отличается от поместий отечественных олигархов, как наша двухкомнатная хрущевка на Танкодроме от «квартирки» бывшей главы «Оборонсервиса» Васильевой.

Осознавался ли властью предержащей партией тот несомненный вред, который наносился святому делу «строительства коммунизма» всеми теми негативными фактами и явлениями, о которых я веду речь? Безусловно! Ведь помню, даже сам «дорогой» Леонид Ильич называл их «болячками», причем не где-нибудь, а на святая святых – съезде КПСС. Листая старые номера сатирических журналов, республиканского «Чаяна» или общесоюзного «Крокодила», вижу, что большинство фельетонов и карикатур постоянно высмеивали проблемы «дифссыта», блата, несовершенства сферы услуг и коммунального хозяйства.

Да, высмеивалось и критиковалось. Да, заострялось и анализировалось. Делались выводы, после чего выходили постановления, подобные принятию приснопамятной Продовольственной программы. То есть, понимание вроде как было. Но и только. Честное слово, у меня до сих пор не укладывается в голове: с одной стороны, хроническая неспособность разрешения этих проблем, а с другой – освоение космоса, покорение атома, строительство каналов в пустыне и городов в тайге, создание самой мощной армии в мире, успешное функционирование государственных систем бесплатной медицины, среднего, специального и высшего образования. Упорное неумение (или нежелание?) за великим не видеть частного.

Вся промышленность по выпускаемой ею продукции делилась на две категории: «А» и «Б». В первую, «А», входили тяжелая промышленность, машиностроение, производство средств производства. И мы до сих пор по праву гордимся советскими синхроциклотронными ускорителями, орбитальными космическими станциями, шагающими экскаваторами, уникальными экранопланами и атомными ледоколами. Но вот продукция отраслей промышленности группы «Б» снисходительно именовалась «ширпотребом» и считалась второсортной. В результате, как патетически декламировал напарнику Шурика, Феде – прораб «Пуговкин» из гайдаевской кинокомедии «Операция „Ы“», выходило так, что «в то время, когда наши космические корабли бороздят просторы Вселенной», туалетная бумага была в большом дефиците. Каким непостижимым образом подобное могло сосуществовать?

Широко известна цитата Черчилля, правда, посвященная Сталину (а в его лице и всей державе): «Он принял страну с деревянной сохой, а оставил с атомной бомбой». Логически смысл фразы воспринимается таким образом, что одно должно априори исключать другое. Однако парадокс заключался в том, что при всех величественных достижениях социалистического строя пресловутая «деревянная соха» ведь никуда не делась! Она лишь малость видоизменилась, приняв вид, к примеру, лопаты для копки картофеля силами студентов и «товарищей ученых, доцентов с кандидатами» или секатора для заготовки ими же веточного корма в «едином патриотическом порыве» оказать «шефскую помощь» селу.

Но можно попытаться взглянуть философски. И вот ведь что приходит на ум: а не являлось ли то, причудливо сочетавшееся несочетаемое, тем мощнейшим внутренним источником развития, о котором гласит закон единства и борьбы противоположностей? Ибо не мною открыто, что именно «противоречие есть корень всякого движения». И под гладью и тиной «застоя», над которым вволю поиздевались и потешились перестроечные и постперестроечные критиканы, возможно, накапливались и вызревали колоссальные внутренние силы для самосовершенствования системы. Той самой системы, что, увы, не смогла (или не успела) полностью раскрыть свой потенциал. Той самой системы, что, в конечном итоге, безвозвратно канула в лету. «Штрафные баллы» системы-матушки, которые она зачастую набирала себе буквально «на ровном месте», копились-копились, в итоге экзамен по «вождению» оказался проваленным, потому и «наш рулевой» сменился.

И потом, что бы мне ни говорили, но чтобы себя хорошо зарекомендовать и продвинуться во власть, в те времена нужно было много чего сделать. Успешно отучиться, ударно поработать, проявить активность – словом, стараться, совершать что-то полезное для общества, для людей. Пусть даже в рамках существовавшей идеологической парадигмы. Но она, идеология, не обслуживала интересы какого-либо этноса или конфессии, а, несмотря на своё изначально классовое происхождение, со временем всё больше и больше стремилась просто воспитывать в людях советский патриотизм. «Для себя – тлеть, для семьи – гореть, для Родины – светиться» – таков тогда был еще один популярный лозунг.

Система, развиваясь диалектически, жила по своим законам. Кстати, не хочу придавать понятию «партийный номенклатурный функционер» какой-то негативный, одиозный смысл. Это просто профессиональный чиновник, управленец, хозяйственник. Благодаря системе многие нашли в себе призвание и талант руководителей. Справедливости ради, партия давала возможность «порулить» на разных уровнях всем желающим, причем с детства. «Социальные лифты» наверх работали бесперебойно, а кумовства и семейных кланов во власти было на порядок меньше, чем сейчас. Старайся только и ни в коем случае не иди против генеральной линии партии. И многие, очень многие страстно жаждали стать частью системы, мгновенно схватывая принятые в то время правила игры. Хотя и далеко не все: людей безучастных, равнодушно относящихся и даже критически настроенных хватало. Однако большинство населения по умолчанию как бы со всем соглашалось, кое в чем принимало участие, выглядя вполне лояльными системе. Другой тогда не было и не просматривалось даже в отдалённой перспективе. Любая система должна уметь не только себя сохранить, но и воспроизвести. Но вот, увы, не получилось…

А насчет «всё для блага человека»… Конечно, тогда, проезжая мимо этого лозунга в переполненном троллейбусе в позе буквы «зю», с ведерком ягод в зубах, менее всего думалось о том, что это и есть то самое «благо», для которого сделано «всё». Но пресловутое «благо» – понятие относительное, ибо общеизвестно: «не всё то золото, что блестит». А что, если попытаться еще разок глянуть на этот вопрос сквозь призму закона единства и борьбы противоположностей? И знаете ли, друзья, занятная картинка получается! Преодоление трудностей жизни приносило несомненную пользу. Потому как советский народ был воспитан выносливым и работящим, подтянутым и неприхотливым, рукастым и изобретательным, сметливым и неунывающим. С таким народом, извините, не только поднимать целину, «делать ракеты и перекрывать Енисей», но и в войне мировой победить удавалось. И если, в философском смысле, это не есть благо (без кавычек), то тогда что? Как говорится, «что имеем, не храним…»

Да-а… Признаться, интересная была та, в целом, позитивная и целеустремленная в будущее страна – Советский Союз. Страна хоть и одной партии, но социальной справедливости. Страна удивительных парадоксов и уникальных противоречий. Страна, которая с течением времени всё больше и больше превращается в легенду. Страна, которая по-прежнему живет внутри меня. И почему-то приходит на ум строка из песни: «Отпустить меня не хочет Родина моя…».