Начало второго «сезона» нашей «гидности» обошлось без предварительной «высочайшей» аудиенции с Главным Идеологом. Секретарь комитета комсомола биофака Ильгизар Рахимов, ныне профессор Казанского университета, буднично выловив меня на лестнице главного корпуса, поинтересовался: не хотим ли мы вновь поработать на «КРЯ» филфака.

«Хотим!» – мгновенно отреагировал я, даже не согласовав с Ширшем своё решение. Насибулла, к сожалению, отбыл на полевую практику: он учился на почвоведении, мы кликали студентов этой кафедры «почвоедами» или «почвогрызами».

И вскоре вновь состоялась встреча с родной Эмилией Агафоновной и преподавателями курсов. Из прошлогоднего состава осталась только одна сотрудница, зато добавился аспирант кафедры иностранных языков. Он всюду ходил с теннисным мячиком, стукая им об пол: как выяснилось позже, у него был свой метод работы – бросал мячик отвечающему курсанту, тот, ответив, должен был кинуть его обратно.

В этот раз групп было две: болгарская и венгерская. Через несколько дней в той же аудитории на втором корпусе все внимательно слушали Главного Идеолога, вновь исправно молотившего ту же речь, что и годом ранее. На столе ровными рядами стояли бутылки с минералкой и дефицитной в то время «Пепси-колой», рядом красовался поднос со стаканами и открывашками – прошлогодний «урок» пошел впрок.

Болгары – несовершеннолетние девчонки и всего один парень из какого-то колледжа – владели русским на порядок лучше венгров, что неудивительно: «братушки» как-никак. Кстати, беглая болгарская речь была довольно непонятна, так, отдельно выхваченные знакомые слова. И к чему мы так и не привыкли – когда болгары соглашались, они отрицательно мотали головой, хотелось крикнуть, мол: «Ну что вам, блин, опять не так?»

Однако болгары были нам неинтересны: малолетки, к тому же трое сопровождавших их учителей вились над ними, как наседки над цыплятами. Нас, конечно же, интересовали венгры. Они представляли собой сборную команду студентов со всей страны, главным образом из Будапешта. «О! Опять, родные, заголосили…» – помнится, с улыбкой молвил Ширш, заслышав знакомую мадьярскую «мову». Проживали все слушатели «КРЯ» в той же гостинице на МЦ (воду, слава богу, не отключали).

Занятия стартовали. В этот раз никакого вожделенного рассматривания преподавательниц и сальных шуточек, сопровождаемых утробным смешком, никакого утреннего перегара не замечалось. Всё было корректно и дисциплинированно: студенты, несравнимо больше оздинских металлургов, были заинтересованы в совершенствовании знаний русского языка.

Занимались венгры и болгары, разумеется, раздельно. Тем не менее, «зеленые уроки» на Лебяжьем проводились с обеими группами совместно. Наш с Ширшем, теперь уже дуэт, вновь старался вовсю. Разок я брал с собой свою подругу. «Олежкина» Ирочка не поехала: Насибулла строго-настрого запретил ей даже приближаться к венграм, а нас попросил проследить за этим.

Июнь стоял благодатный, вода хорошо прогрелась, купающихся казанцев было полно, а потому Эмилия Агафоновна разрешила залезть в воду. «Но только не дальше десяти метров от берега!» – скомандовала она. Что ж, хорошо —: «йо» по-венгерски, «добре» по-болгарски.

Конечно, общение с равными нам по возрасту и статусу студентами было намного интереснее и содержательнее, чем с металлургами. Внешне они почти не отличались от нас, советских студентов, и тоже состояли в рядах своего «комсомола» – «Кишхазанкерт». Венгры постоянно просили у нас гитару, чтоб исполнить самим современные шлягеры на английском и венгерском языках; они вообще много пели. Знали и любили те же группы и исполнителей, что и мы: «Пинк Флойд», «Дип Папл», АББА, «Оттаван», «Бони М», «Смоки», «Би Джиз», итальянцев и так далее. Из наших венгры знали, точнее, слышали, только Аллу Пугачеву. Ну и, конечно же, Владимира Высоцкого – они, как и металлурги из Озда, тоже наивно надеялись купить в Казани его пластинки. Исполнение «идеологически незрелой» песни «Про загранкомандировку» нам самим в этот раз показалось неуместным, однако другие песни Владимира Великого мы пели. Желая блеснуть знаниями, выдали «Из-за острова на стрежень» на венгерском и их дурацкую «Сеп серетуё», но студенты, пожав плечами, отреагировали как-то индифферентно, дескать, неужели вам интересно это старьё? Видимо, у них, как, впрочем, и у нас, существуют заметные расхождения в музыкальных предпочтениях «отцов и детей».

Зато они оценили нашу осведомленность в венгерской рок-музыке – это касалось прежде всего популярных в Союзе рок-групп «Локомотив ГТ» и особенно «Омега». А два свежих альбома «Омеги» – «Чилагок утьян» («Звездным путем») и «Гаммаполис» – нам с Ширшем особенно нравились.

Причиной этому был руководитель ВИА (вокально-инструментального ансамбля) биофака, преподаватель кафедры зоологии Рашид Хасанов. Мы там играли: я – на флейте и саксе, Ширш – на ударных. Рашид буквально «фанател» от венгерской рок-музыки и прекрасно в ней разбирался, а «Омегу» ставил в один ряд с «Дип папл»; кстати, в Европе «Омегу» нередко так и называли – «венгерский „Дип Папл“». Самый известный шлягер группы – «Девушка с перламутровыми волосами» – стал международным хитом. Рашид интересовался и самой Венгрией, выписывал журнал «Мадьяр ифьюшаг» («Венгерская молодежь») на венгерском, привив нам интерес к этой стране. Мы кликали его «венгроманом», а имя в шутку переиначили на венгерский манер: «Рашандор Хасанаи».

Ну и я, классик-симфонист, любил музыку Имре Кальмана и Бэла Бартока, а перед Ференцем Листом и вовсе преклонялся. Его «Вторую венгерскую рапсодию» и «Грёзы любви» ставлю в один ряд с величайшими музыкальными достижениями человечества, «кумаря» каждый раз, как их заслышу…

В общем, близкое общение и схожесть интересов с венгерскими студентами вполне заменяло нам предыдущие обжиралово и бухалово с крутыми оздинскими металлургами, хотя их доходы со студенческими, конечно же, не сопоставимы. В их группе преобладали девушки («ланьок» по-венгерски), внешне, между прочим, очень даже ничего. Было приятно, что и они нас с Ширшем с интересом изучали – это во многом способствовало нашему вдохновению. Мы буквально наизнанку выворачивались от усердия, устраивая почти театральные представления.

Старшей в венгерской группе была Кати – приятная женщина средних лет, прекрасно владевшая русским. На наш вопрос: «Откуда такие познания?» – ответила, что долго-де жила среди русских. С ней был шестилетний сынок Лоцик, иногда она общалась с ним на русском: к «языку Пушкина и Достоевского» Кати приучала сына с «младых ногтей» – что ж, отрадно.

Помогал ей молодой человек лет тридцати, забыл его имя, говоривший на русском просто безупречно. Он объяснил, что сам этнический венгр, но родился и вырос у нас в Закарпатье, учился в Будапеште, так там и остался. Тем не менее, его критическое отношение к новым соотечественникам показалось нам очень странным. Как-то наедине с нами разоткровенничался, мол, они двуличны – в глаза говорят одно, а думают другое. Бабы, говорит, все курят, в том числе, во время беременности, поэтому большинство детей рождаются слабыми, недоношенными, а «четырехкилограммовых младенцев там аж по телевидению показывают». И вообще, венгерки рано вступают в половые отношения. Словом, мы поняли, что, как сказал поэт, «у советских собственная гордость…», в том числе и у советских венгров. Впрочем, общаться с венгерской группой его откровения нам никак не помешали. Его проблемы.

Тяготел к нашей «тусовке» и единственный в болгарской группе парень по имени Тодор: он явно скучал среди своих сверстниц. Но венгры, не желая «делиться» мной с Ширшем, его мягко так оттесняли, дескать, топай к своим. Мы, понимая, что Тодор, безусловно, внесет некоторое усложнение в наше с венграми общение, не препятствовали его «дискриминации», что, по идее, не должны были делать. Вместо нас перед болгарами отдувался, в основном, тот аспирант с мячиком. Преподавательницы курсов были ровны со всеми. Эмилия Агафоновна была довольна.

* * *

Но особенно близко сошлись мы с четырьмя венграми – двумя парнями Томашем и Ласло (уменьшительно «Лоци»), и двумя девушками, Юдит и Жужей. Мы плотно общались с ними после занятий, сопровождали на прогулках по Казани – им было интересно буквально всё, хотя Жужа по-русски говорила с огромным трудом, постоянно требовалась помощь Томаша, их главного «русиста».

Уж не знаем, насколько тесные отношения царили внутри этой четверки, но мы с Ширшем в отношении Юдит и Жужи (и не только) были, разумеется, подчеркнуто корректны. Тем более, они познакомились с моей подругой, а у Ширша и вовсе имелась жена. Чувствовалось, венгерским девчонкам наша галантность очень импонировала. Поскольку «Про загранкомандировку» мы во втором «сезоне» не пели, язвительная цитата Высоцкого («Там шпионки с крепким телом, ты их в дверь, они – в окно, Говори, что с „этим делом“ мы покончили давно!») осталась им неизвестна. Но однажды Томаш доверительно поведал нам, кто в их группе «муж и жена». Одна пара показалась нам настолько несовместимой, что мы выразили сомнение. Тогда он внёс существенную поправку: «Нет, вы не поняли: они „муж и жена“ только тут, в Казани». – «А-а-а, – дошло до нас, как до жирафов. – Теперь поня-я-ятно!» После чего ухмыльнулись: в голове мгновенно пронеслось с десяток колоритных синонимов сути «этого дела».

Однажды Томаш и Лоци попросили показать нашу общагу: им было интересно сравнить ее со своей, будапештской. «Да пожалуйста! – сказал Ширш. – Еще и пивка у меня в комнате попьем!» – «Отлично!», обрадовались венгры; в тот раз Юдит и Жужу мы с собой не взяли.

Вышли из трамвая на Абжалилова. В общаге КАИ на первом этаже в то время, находилась неплохая пивнушка – там продавали на вынос свежее и не сильно разбодяженное пиво. Посидели у Ширша душевно, наша общага им понравилась, тем более лето – большинство студентов разъехалось, чисто, тихо. Кстати, и металлурги, и студенты хвалили казанское пиво, нам было лестно слышать это.

Обратно пошли на трамвайную остановку «Аделя Кутуя». Двенадцатый маршрут в то время ходил в центр до комбината «Здоровье» (ныне почившего в бозе). На повороте на Ершова – остановка: «Ресторан „Ак чарлак“» (тоже ушедший в историю).

– Я не понял, как название остановки? – спросил любопытный Томаш после объявления вагоновожатой.

– Ресторан «Ак чарлак», – повторил Ширш. – «Ак чарлак» с татарского – «Белая лебедь».

– Не «лебедь», блин, а «чайка»! «Белая чайка»! – влез в разговор молодой человек, стоявший рядом.

Ширш отмахнулся: дескать, чё лезешь-то? Какая разница, да им хоть «Белый крокодил».

– Не, а чё ты, в натуре, отмахиваешься-то? Тебе, блин, сказали, что «чайка», а не «лебедь»! Чё, умный что ли? – возмутился обиженный неуважительным жестом Ширша пацан.

Градус общения малость повысился. Венгры, не сразу «врубившись», с интересом рассматривали местный колоритный типаж. Ну а чё? Нормальный казанский пацан искренне хочет, типа, помочь разобраться, а его игнорируют. «Чё, в натуре, за борзота-то? А, пацаны?»

– Ярар, джяным, ул татарча анламый (с татарского – «ладно, дорогой, он по-татарски не понимает»), – я решил разрядить обстановку. – Рахмат сина (спасибо тебе)! Конечно, братюха, «чайка».

– Во! – удовлетворенно выдохнул пацан. – А то «лебедь», блин!

Тут Томаш с Лоци, «проинтуичив» нюансы состоявшегося «базара», понятливо заулыбались: наверняка подобные «тёрки» и в Будапеште случаются – чё, не пацаны что ли?

Мы обратили внимание, что венгры регулярно используют в разговоре со своими девчонками слово «баба» и однажды поинтересовались почему. Томаш объяснил:

– Баба – по-венгерски «кукла».

– Что-о?! «Баба» по-венгерски кукла??? – не поверили мы.

– Иген-иген («да-да»)! У нас это слово – комплимент: куклы красивые.

– Поня-я-ятно, – недоуменно протянули мы. – Кстати, у нас красивых девушек тоже с ними сравнивают, но говорят помягче – «куколка». Слово «кукла» имеет другое значение: тоже красивая девушка, но равнодушная, не стремящаяся к повышению своего интеллекта. Ясно?

– Поня-я-ятно, – в свою очередь, улыбнувшись, молвил Томаш. – Как интересно!

– Но посторонней девушке «куколка» говорить не принято: звучит слишком фривольно.

– Фри… как? – спросил Томаш.

– Фривольно – это значит немного неприлично, чересчур панибратски, – объяснили мы.

– А «панибратски» – что значит? А, знаю! «Пани» – это обращение к женщинам по-польски! – обрадовался он.

– Нет-нет, слово «пани» здесь ни при чем. «Панибратски» – значит слишком по-свойски. А как по-венгерски слово «куколка»? – продолжили мы обмен знаниями.

– Тоже «баба». Но в зависимости от контекста, с артиклем «а» или «эдь», или с падежным окончанием.

– Ясно. А что такое «баба» по-русски, знаешь? – снова спросили мы.

– Знаю: это синоним слова «женщина», – уверенно ответил Томаш.

– Нет, дорогой, слова «баба» и «женщина» имеют разные подсмыслы, а то ты еще на улице так обратишься к кому-нибудь – возникнет недовольство. К сожалению, в русском языке нет универсального обращения к женщинам, типа «пани» или «мадам-мадмуазель». Можно, конечно, сказать «сударыня», но так почти не обращаются.

– Да-а? И в чем разница? – вновь подивился он.

– Баба – это грубая, маловоспитанная женщина. Ты на нашем рынке был?

– Да, на центральном – очень много любопытного там увидел.

Мы не стали интересоваться, что привлекло его внимание на рынке, продолжив урок языкознания:

– Так вот. На рынке торгуют бабы, а в университете преподают женщины. Чувствуешь разницу?

– Да-а, понятно… Как интересно!

Трое остальных наших венгерских «воспитанников» тоже с интересом слушали, даже «баба» Жужа.

Назавтра предстоял последний «зелёный урок».

– Ну, ладно, «фиук» (по-венгерски, парни) и… бабак («куколки» во множественном числе), до свидания! А висонтлаташра!

Мы с Ширшем пошли по домам. Прощаясь, говорю ему: «Ох, завтра опять пахать, устраивать очередное представление – „театра для „баб““, то бишь, „кукол“. Короче, „театр для кукол“, – он усмехнулся. „До завтра! Бывай!“»

Прощальный «зеленый урок» вновь прошел на уровне – все были довольны. Домой возвращались с Ширшем молча: слишком надсадили свои заслуженные глотки.

* * *

История бывших воинственных кочевников-венгров, после получения ими постоянной европейской «прописки», между тем, продолжалась. Более двухсот лет осевшие мадьяры бились за место под «европейским солнцем» со всеми соседями по периметру границ своего королевства. То они одолевали соседей, то соседи их. Как, впрочем, почти все государства той поры – мирного времени тогда практически не существовало. Со временем венграм удалось подчинить себе обширные земли славян – словаков, хорватов, сербов, карпатских русин, а также валахов, предков румын. Королевство Венгрия стало довольно могущественным.

Но… в конце первой половины XIII века нагрянуло грозное войско непобедимого хана Батыя и, как потом написали летописи, «не стало Хунгарии (Венгрии)». Однако венграм крупно повезло: ордынцы ушли так же внезапно, как и пришли, оставив после себя полное разорение и опустошение. Тем не менее, Венгрия быстро восстановилась.

Потом снова наступило время упадка – причины тому внутренние распри и нашествие теперь уже Османской империи. Впрочем, чередующиеся времена взлетов-падений характерны для всех государств. По мере ослабления османов оживала и Венгрия, но… под контролем австрийской династии Габсбургов. Венгры сопротивлялись австрийскому диктату, не раз поднимая восстания. Самое крупное – восстание гонведов в середине позапрошлого века – не обошлось без участия Российской империи, носившей во времена царствования Николая Первого прозвище «жандарма Европы». То был первый «фулл-контакт» россиян и венгров: Габсбурги умолили Николая «Палкина» о помощи, поскольку справиться с венграми у самих никак не получалось. Восстание было довольно быстро подавлено. Впрочем, коварные Габсбурги ответили за неоценимую помощь нашему самодержцу черной неблагодарностью: всего через несколько лет, в Крымскую войну, австрияки оказались в составе антироссийской коалиции.

Однако урок австрийцам пошел впрок: почти через двадцать лет они уважили венгров, предоставив им широкую автономию, а новая империя стала именоваться Австро-Венгрией. Хорватия, Словакия, северная часть Сербии и Закарпатье фактически остались венгерскими полуколониями, а Трансильванию мадьяры и вовсе считали своей, веками враждуя за нее с румынами. Кстати, в тот период в Будапеште было построено метро – первое в континентальной Европе (второе после Лондона), чем венгры очень гордятся до сих пор.

Второе крупное противостояние россиян и венгров случилось уже в Первую мировую войну: Австро-Венгерская империя была союзницей кайзеровской Германии. После поражения немцев и их союзников заслуженно «огребла» и Венгрия: по Трианонскому договору её существенно обкорнали, фактически оставив в этнических границах. И если на территориях, отошедших молодым славянским государствам – Чехословакии и Югославии – процент венгерского населения был незначителен, то потеря Трансильвании, где проживало много мадьяр, в Венгрии была воспринята очень болезненно. По своей исторической трагичности «Трианон» для венгров и «Беловежские соглашения» для нас – почти синонимы. «Почти» – потому что Трианон был всё-таки навязан проигравшей Венгрии победившей Антантой, а «Беловежский сговор» мы, недоумки, сотворили сами.

Жажда реванша во многом привела к власти в Венгрии гитлеровского прихвостня – диктатора Хорти, «сухопутного адмирала». Кстати, Венгрия по результатам арбитража 1940 года вернула себе часть утраченных после Первой мировой войны территорий. Особенно любопытен факт изъятия в пользу Венгрии северной Трансильвании, принадлежавшей Румынии, на тот момент тоже союзницы Третьего Рейха. Поэтому «крышевавшие» и венгров, и румын немцы старались впоследствии разводить их подальше друг от друга на фронтах Второй мировой.

А вскоре произошло третье в истории столкновение Венгрии и России, теперь уже в лице Советского Союза; оно было самым кровавым и трагичным для обеих сторон. Венгры показали себя не самыми лучшими вояками, зато «отличились» как мучители пленных и мирного населения. Настолько усердными, что командующий Юго-Западным фронтом генерал Ватутин приказал: «Мадьяр в плен не брать».

Когда Гитлеру своротили набок скулу, его союзнички – финны, румыны и болгары – стали потихоньку «соскакивать», причем не просто выходить из игры, а объявлять своему бывшему «альфа-самцу» войну. Без сомнения, «сдулся» бы и диктатор Хорти: он стал прощупывать контакты со Сталиным, но его раскусили. В результате «Адмирала» свергли, а власть в Венгрии захватили местные фашисты из партии «Скрещенные стрелы», которые были с Гитлером до конца. Поэтому Будапешт пришлось брать. Брать упорно, жестоко, кроваво: если медали за Варшаву, Прагу и Белград вручали «За освобождение», то за Будапешт, подобно Берлину и Кенигсбергу, «За взятие». Интересно, что Северную Трансильванию вновь вернули румынам – как говорил один персонаж из кинокомедии «Гараж»: «Вовремя предать – вовсе не предать, а предвидеть».

Потом венгры стали вроде бы нашими братьями по соцлагерю: к власти пришли коммунисты, которые начали строить «новую жизнь», славить Отца народов и бороться за мир во всем мире. Память о недавнем жестоком военном противостоянии старались не ворошить. Но вот Иосифа Виссарионовича не стало, культ личности осудили, и начались брожения, причем не только у венгров. Но именно в Венгрии в 1956 году вспыхнул антикоммунистический мятеж, ставший четвертым нашим с венграми противостоянием. Восстание довольно кроваво подавили. К слову, Венгрия в пятидесятых годах имела, пожалуй, самую сильную в мире сборную по футболу во главе с легендарным Ференцем Пушкашем. Мятеж пришелся на время турне будапештской команды «Гонвед», где играли ведущие венгерские футболисты, по Испании. Почти все они домой не вернулись, попросив политического убежища, той легендарной сборной не стало.

Тогда, в 1983 году, генсеком партии был у нас ветеран КГБ – Юрий Андропов, занимавший в 56-м году пост посла в Венгерской Народной Республике – он принял активное участие в подавлении того восстания. И несмотря на то, что со времени тех событий прошло менее тридцати лет, разговор о них у нас со слушателями «КРЯ» не заходил вообще. Впрочем, возможно, потому что генсеком партии был тогда Андропов.

М-да, историю российско-венгерских отношений позитивной назвать сложно. Однако трудолюбие венгров, наши дешевые энергоносители и бездонный советский рынок на несколько десятилетий позволили создать в Венгрии комфортный, высокий уровень жизни. Да, и еще особая «любовь» нашего «дорогого» Леонида Ильича Брежнева к руководителю братской Венгрии Яношу Кадару, которого «верный ленинец» регулярно целовал в губы взасос. До сих не могу понять, что за страсть такая к засосам у «дорогого» Леонида Ильича была? И именно на тот благодатный период хороших отношений с венграми пришлась наша с Ширшем насыщенная и плодотворная «гидность».

Будет ли следующее, пятое, противостояние? Очень надеюсь, что нет. И дело не только в усвоенных венграми исторических уроках. Снимаю шляпу перед премьером Венгрии Виктором Орбаном и министром иностранных дел, моим тёзкой, Петером Сийярто. Ведь дело не в том, любят они Россию или нет, хотя, сдается мне, некоторую симпатию питают. Их внешняя политика разумна, прагматична, дальновидна – это позволяет и им, и возглавляемой ими стране не сваливаться в нынешнюю антироссийскую истерию. Поведение венгерского руководства – пример для многих политиков Старого Света, и я не сомневаюсь, что ему со временем последуют другие их коллеги, хотя на венгров, безусловно, сегодня давят.

В 2006 году, в полувековой юбилей венгерского восстания, состоялось важное для наших отношений событие: находившийся с официальным визитом в Будапеште Путин посетил с тогдашним руководителем Венгрии мемориал жертвам тех событий, склонив голову в знак памяти и покаяния. Венгры, в массе своей, отнеслись к этому очень позитивно – то было знаковое действо для венгерского национального самосознания. С тех пор тема восстания 1956 года ими особо не муссируется, в отличие от чехов, которые, похоже, будут носиться со своей «Пражской весной», как дурак с писаной торбой, еще фиг знает сколько лет (хотя кровушки в Праге пролилось несравнимо меньше, чем в Будапеште). Почему? Так они ж «с Поволжья, как и мы»! И это, на мой взгляд, принципиально отличает венгров от чехов. Пацаны, пардон, наши государственные мужи, «забили стрелку», «побазарили», в хорошем смысле слова, пожали друг другу руки и разошлись. Дай-то Бог!

В июне 2019 года мне наконец-то удалось побывать в Будапеште. Мы с сыном ездили в словенский Марибор поклониться братской могиле, в которой похоронен наш дед и прадед, полковник Красной Армии Калиничев Пётр Васильевич (я назван в его честь). На гранитной плите мемориала высечено его имя. Шенгенскую визу оформляли через венгерское консульство в Екатеринбурге, соответственно, въезжали в Евросоюз и выезжали из него через Венгрию. На обратном пути из Марибора заехали посмотреть Вену и Братиславу – они совсем неподалеку от Венгрии. Вообще, меня удивило: три часа езды – и новая страна, еще три часа езды – и опять новая страна, впрочем, это Европа – даже не Сибирь.

Проехали пол-Венгрии с разных направлений. Красивая страна, ухоженная, аккуратная, хотя Будапешт не везде параден, а въезд со стороны аэропорта и вовсе напомнил мне новосибирский архитектурный хаос. Собственно, Буда и Пешт существенно отличаются друг от друга (раньше это были два разных города): Буда – малоэтажная, на холмах, ее венец – знаменитая крепость, памятник истории и архитектуры; Пешт – на равнине, очень похож на Питер.

Зашли в пештский пивбар – мы с сыном ставили задачу всюду попробовать местное пиво, только Словакия «подкачала»: пива местного производства не нашлось. В пивбаре фоном звучала венгерская эстрадная музыка.

– Йо напот киванок («добрый день» по-венгерски)!

– Йо напот! – ответил бармен.

Попросил его (на английском) поставить «Омегу».

– О-о-о, – вздохнул он. – Нужно искать…

– А Вы что, сами «Омегу» не слушаете? – удивился я.

– Мои родители слушают.

Впрочем, вскоре зазвучала сборка песен в исполнении этой группы, среди них «Девушка с перламутровыми волосами».

– Надьон кёсонём (по-венгерски «большое спасибо», хотя дословно – «очень благодарю»), – говорю.

– Тешек (пожалуйста)! – улыбнулся бармен.

На спуске в метро на саксофоне играл уличный музыкант, рядом тёрся бомжацкого вида немолодой попрошайка. Услышав нашу русскую речь, саксофонист (о, провидение!) заиграл «Из-за острова на стрежень»! Ах ты, мой красавец, вот угодил-то! И тут чувствую, как из марианских глубин подсознания маленьким пузырьком всплывает венгерский текст этой песни: «Валлавол, а Волга ментью, эш эдьереш киш леань…». Не удержался, встал рядом с немало удивившимся музыкантом и, жестикулируя руками, с удовольствием запел. Спев куплет (больше не вспомнил), дал ему сто форинтов, честное слово, не жалко: «Ну, спасибо тебе, дорогой!» – «Пожялюста!»

Увидев такую щедрость, тут же подвалил попрошайка и, сделав грустные глаза, что-то жалобно залопотал на «ханты-мансийском». Говорю ему по-русски:

– Вот двадцать форинтов. Они твои, если скажешь что-нибудь на русском языке. Ведь ты наверняка учился в школе, когда русский еще был обязателен для изучения, и хоть что-то должен помнить.

Жалкий лепет на угорском наречии продолжился.

– Слышь, колтырь, – говорю, – ты чё, не понял что ли? На русском!

На глазах пожилого ханыги выступили слёзы: «профессионалом» он, похоже, был еще тем.

– Да на, подавись! – я сунул ему двадцатифоринтовую купюру (в Венгрии в обороте своя валюта, не евро).

– Кёсонём, кёсонём, кёсонём… – торопливо заблеял благодарный «синяк».

– Да ладно, бомжара, живи, не кашляй! Бывай!

Прокатились мы и на историческом, втором в Европе метро – оно совсем неглубокое, построек над ним нет, проходит под зеленой аллеей. Спустились вниз и улыбнулись: всё такое стильное, миниатюрное, забавное – очень напомнило детскую железную дорогу. Впрочем, одна его конечная станция соединена со станцией настоящего метрополитена, построенного с помощью советских метростроевцев. Вагоны, звук поезда, пространства, планировка, платформы, эскалатор – всё как у нас. До гостиниц, где мы останавливались, добираться на метро было удобнее всего.

Во время поездок в метро я с интересом разглядывал будапештцев. Вы знаете, когда шумит поезд и не слышно речи пассажиров, складывалось ощущение, что я в московском или новосибирском метро. Внешний вид, одежда – в основном футболки и джинсы, жесты, выражение и мимика лиц, проявление эмоций – ничем, абсолютно ничем не отличимы от наших. Общая фактура – славяне. Почему-то считается, что мы, россияне, на улицах угрюмы и неулыбчивы. Венгры тоже не лыбятся, как дурачки, просто так – каждый сосредоточен на чем-то своём, и это, я считаю, абсолютно нормально. Так что пусть свой стандарт «кип смайлинг» (дурковатой дежурной улыбки) англосаксы оставят при себе.

Нередко я что-то бодро выдавал на венгерском – зря что ли когда-то старался, изучал. Венгры, не без тени удивления, всегда очень позитивно реагировали, улыбались, тут же начиная сыпать в ответ по-своему. Приходилось, виновато улыбнувшись, становиться «как все»: «Ин инглиш плиз…» На одной из станций метро подошли контролёры: там нет турникетов, контроль билетов осуществляется выборочно. Мы протянули их контролёрше – толстой, некрасивой девушке: «Тешек-тешек (пожалуйста-пожалуйста)!» Она кивнула: «Проходите». Решил поднять ей настроение: «Чодолатош лань вадь (ты прекрасная девушка)!» Ой, как она покраснела, опустила глазки, тихо выдохнув: «Кёсонём…» Однажды сын, внимательно прислушавшись к моим мадьярским «потугам», тем не менее, оценил: «Слушай, пап, а они говорят ну точно так же, как ты!» Было лестно.

Поклонились мы, возложив цветы, и памятнику советским воинам, павшим при взятии Будапешта – большому, торжественному монументу с золочеными буквами и красивой анфиладой. Он находится в парке за очень красивым зданием венгерского парламента. Памятник, как и в Вене, чистый, ухоженный, никаких надписей, не в пример оскверненным мемориалам павшим советским воинам где-нибудь в неблагодарных Польше или странах Прибалтики, страдающих исторической амнезией.

А вот международный аэропорт имени Ференца Листа откровенно разочаровал: наши Домодедово или Внуково, не говоря уже о Шереметьеве, – дворцы по сравнению с ним. Да что там Москва, даже в Новосибирске аэропорт несравнимо лучше. И сесть негде. Улетали мы из Будапешта в три часа ночи – народ вповалку лежал на полу, я глазам своим не поверил: ребята, и это – Европа? Благо, стояли очень теплые деньки. Словом, музыка Листа на два порядка лучше аэропорта, его именем названного.

И – домой! «А висонтлаташра, Мадьярорсаг!» – До свидания, Венгрия!

* * *

Занятия на курсах тем временем подходили к завершению. Вскоре предстоял отъезд наших венгерских и болгарских подопечных. Ну а нам с Ширшем – грустное прощание со ставшими близкими Томашем, Ласло, Юдит и Жужей.

За день до заключительной встречи на филфаке с вручением, как и год назад, свидетельств об окончании «КРЯ», заполнением анкет (в этот раз их сразу забрал Главный Идеолог) и вечерним прощальным ужином в ресторане МЦ, я решил пригласить наших друзей к себе домой – они с радостью согласились. Проживал я с родителями в скромной панельной хрущевке-двушке на Курчатова – хоромы, конечно, не ахти какие, но у нас всегда было чистенько и аккуратно. Ладно, сойдет, думаю, для студентов из братского соцлагеря.

Визит прошел хорошо: мы пообщались, пообедали (спасибо маме), я показал им свои коллекции марок, значков и монет. Но особенно венграм понравилась богатая коллекция насекомых – я с детства увлекался энтомологией, во многом из-за этого выбрав в итоге биофак университета.

Из центра мы доехали на двенадцатом маршруте трамвая до Даурской, весело хмыкнув на повороте с Ершова на Гвардейскую у ресторана «Ак чарлак». Но обратно решили с Ширшем вернуться на шестом или восьмом троллейбусе до Кольца, как я обычно каждый день ездил на учебу.

Спустились пешком по Комарова на остановку «Танковая» – и на троллейбусе по Оренбургскому тракту. Мимо Танкового училища, мимо исчезнувшего ныне Питомника, что был напротив училища и ВДНХ, и где я школьником бегал на лыжах на уроках физкультуры. Далее под железнодорожным мостом, по Павлюхина, мимо ипподрома, ДК имени Кирова, где сейчас филармония имени Тукая, потом поворот на Жданова, ныне Назарбаева.

Казань-Казань… Моя Казань – Казань восьмидесятых. Разлитая в воздухе патриархальная провинциальность, приправленная лёгким восточным колоритом. Смешение архитектурных стилей и укладов жизни, контраст импозантности дворянских, купеческих кварталов города и захолустья трущоб, слобод и околотков, зачастую близко соседствовавших друг с другом в самом центре города. Старушки-татарочки в длинных белых платках, серьёзные белобородые бабаи в тюбетейках с палочками, в мягких сафьяновых сапожках, и русские бабули в традиционных цветастых платочках. Угрюмые гопники в голубых олимпийках, заправленных в широкие, на два-три размера больше штаны и мятые мужички в домашних вытянутых трико, увлечённо «забивающие козла» в домино за столом под деревьями – обязательном атрибуте любого казанского двора.

Представляю, как естественно и органично неслось бы над всей этой безмятежной благодатью переплетение переливов колокольного звона и умиротворяющих напевов сур из Корана! Но, к сожалению, колокольни и минареты слились в едином благозвучии, создающем неповторимую ауру родного города уже после моего отъезда из Казани.

Сегодняшнюю Казань я почти не знаю: внешне она, разумеется, смотрится лучше той, прежней. Наверное, ни один город России, кроме, пожалуй, Москвы и Грозного, внешне не преобразился столь разительно. Реконструирован исторический центр, отреставрированы все городские мечети, церкви и монастыри, в Кремле построена самая большая в Европе мечеть «Кул – Шариф», запущено метро, возведён новый мост через Волгу. Застраивает ныне Казань – этот честолюбивый и амбициозный, колоритный и динамичный город – помпезными зданиями и дворцами районы, где когда-то торчали трущобы. Казань, утратившая обаяние патриархальности, город, в котором сделан неплохой «евроремонт». И почти каждый год я, хоть на пару деньков, стараюсь наведаться сюда, чтобы «свои ладони в Волгу опустить»…

Впрочем, я что-то отвлекся.

Наконец, повернув со Жданова на Свердлова, поехали по деревянно-резной, зеленой и захолустной Суконной слободе. Остановка «Театр кукол». Справа – красивый, исполненный в стиле сталинского ампира кинотеатр «Победа», слева, чуть ниже по Лукомского, – сам кукольный театр, располагавшийся в то время в здании бывшей церкви. Ближе к пересечению с улицей Свердлова к нему примыкал Приволжский районный военный комиссариат, сокращенно, райвоенкомат. С весны и осени у его ворот в течение нескольких недель постоянно толпилась галдящая, шумящая, поющая, не всегда трезвая призывная братия в телагах и робах, с рюкзаками на спине. Одевались всегда похуже: незачем хорошую одежду в дороге марать, всё равно по прибытии в военные части обмундируют по уставу. Вместе с призывниками стояли провожавшие их кореша, отцы, матери и подруги. Вид этой колоритной разношерстной толпы вызвал у венгров сильное удивление и неподдельный интерес.

Посовещавшись между собой на венгерском, Томаш спросил:

– Петья, Андрэй, а кто эти люди?

Ответили не сразу. Подумалось: а зачем им говорить правду? Что-то объяснять, растолковывать. Служба в Советской армии всегда была чем-то общественно важным, значительным и, в то же время, глубоко личным событием в жизни каждого бывшего призывника. Последуют дальнейшие вопросы: служили ли мы сами? Если не служили – почему? Что, военная кафедра университета, офицеры запаса? А что это такое? И так далее. Словом, лишняя для венгров информация.

И я решился на последнее «театральное» представление или, как у нас выражались, «поездить по ушам». Думаю, Ширш тему схватит мгновенно, еще и подыграет.

– Ты, Томаш, название остановки слышал? – спрашиваю.

– Да, «Театр для кукол».

– Не «для кукол», а просто «кукол» – театр кукол. Кукольный театр по-другому, у вас в Будапеште такой есть?

– Конечно, есть, я туда в детстве ходил с мамой.

– Так вот. У нас в Татарии очень популярен театр для кукол, пардон, театр кукол, он дает представления не только для детей. Люди приезжают со всей республики, билетов не достать, поэтому и стоят в очереди по нескольку дней.

На лицах венгров – крайнее изумление, почти потрясение: надо же, какой прелюбопытнейший факт! Только Жужанка, опять не «въехав», продолжала лучезарно улыбаться.

– А почему они, э-э-э, с мешки? – допрос продолжился.

– Не «с мешки», а «с мешками», – поправил я.

– Иген-иген, правильно, «с мешками», творительный падеж, – исправился Томаш.

Я продолжил «езду по ушам».

– Видишь ли, они стоят в очереди не один день, в мешках, правильнее, в рюкзаках – запас еды, зонты, если пойдет дождь, теплые вещи, если похолодает. Пока стоят, одеваются похуже, но на спектакль, конечно же, нарядятся. Ну и заводятся знакомства: люди общаются, шутят, смеются, немножко выпивают – в общем, заполняют досуг в процессе ожидания покупки билетов. Вы же заметили, какие у нас в Татарии общительные и жизнерадостные люди?

Причем толкал я эту туфту с таким каменным, «противотанковым» лицом, что у венгров не возникло ни малейшего подозрения, что их разыгрывают. Хотя Ширш, друг называется, не подыграл. Заслышав мои «разъяснения», он, резко отвернувшись, принялся якобы что-то внимательно рассматривать в противоположное окно троллейбуса, но я заметил, что уши у него тут же покраснели, а тело стало немного подрагивать от смеха.

Рядом стояла пара пассажиров; они слышали мой «гон» и, поняв, что мы сопровождаем иностранцев, тоже тут же «въехали в тему». Один из них, закусив обе губы, стал часто-часто покашливать; другой, как и Ширш, резко отвернулся. Хорошо, думаю, что рядом не оказалось очередного случайного правдоруба, еще и, не дай бог, призывавшегося с этого военкомата.

Наконец, конечная остановка «Кольцо». Тот пассажир, что, как и Ширш, отворачивался, выскочил из троллейбуса и, забежав за угол, захохотал. Правда, венгры этого не увидели – мы немножко придержали их в салоне. Вышли. Ширш с пунцовым от старательно подавляемого смеха лицом шумно выдохнул и попытался успокоить дыхание.

Кстати, троллейбусы, издававшие характерный поющий звук, по бывшей Свердлова больше не ходят. От перекрестка с улицей Артёма Айдинова по нынешней Петербургской вдоль фасадов невысоких домов, стилизованных под Питер, и далее по улице Баумана тянется пешеходная зона. А на месте «круга» с диспетчерской, где когда-то разворачивались «рогатые», стоит модерновый «Гранд отель „Kazan“», тянущий ввысь свои многочисленные этажи.

Через день – последнее занятие и, наконец, прощальный ужин… Мы тепло простились с экс-курсантами, а с нашей четверкой обменялись адресами. У наших красавиц-«баб» («куколок», по-венгерски), Жужанки и Юдит, даже блеснули слёзы на глазах. Уж не знаем, что они расскажут у себя про невероятную популярность в Татарстане казанского кукольного театра. Сейчас он находится в новом, прекрасном сказочном здании неподалеку от старого, освободив церковные площади для использования их по прямому назначению. Военкомат, к слову, тоже переехал.

Через месяц после их отъезда я получил письмо от Юдит. Она писала, что сама из города Веспрем, фамилия Надь, восемнадцать лет, занимается гимнастикой (фигурка у нее действительно была прекрасная). Наша «баба» сняла также несколько текстов песен «Омеги» с подстрочным переводом, я напеваю их на венгерском до сих пор. Вспоминала, как ей было хорошо в Казани и какими полезными оказались курсы. Сообщила, что на днях посмотрела фильм «Москва слезам не верит», вынеся свою оценку: «Я считаю, что это шедевр». А в конце написала: «Петя, ты мне очень понравился, хочу еще тебя увидеть, если будешь в Венгрии, давай встретимся». Я был приятно удивлен этим неожиданным признанием. Конечно, некоторая прямолинейность изложения проистекала от недостаточного знания языка, но всё же. А заканчивалось письмо и вовсе обескураживающе: «Не женись на твоей девушке, она с тобой не подходит». Как говорится, «точка». Кстати, насчет моей тогдашней студенческой подруги Юдит действительно оказалась права. Да и ревнивый Насибулла на своей Ирочке тоже так и не женился.

Я ответил. Написал, что рад весточке, но развивать тему «любви и дружбы» не стал. Что всё было замечательно, что «ребята вы – отличные», поблагодарил за тексты «Омеги» и так далее. Словом, завязалась переписка, продлившаяся более года, хоть и нечастая, но регулярная.

Почему не дольше?

Через год я окончил университет, получив госраспределение недалеко от «Прародины венгров» на Оби, под Новосибирск, как оказалось, «город, где судьба меня ждет», во Всесоюзный НИИ молекулярной биологии – режимную закрытую организацию. На базе моего ВНИИ МБ впоследствии был учрежден ныне широко известный вирусологический центр «Вектор». На второй день после приезда написал Юдит, поделившись впечатлениями о своем новом месте пребывания. Письмо бросил в почтовый ящик нашего кольцовского отделения связи. Через день меня пригласили в первый (режимный) отдел. На столе сотрудника отдела лежало адресованное Юдит письмо. Меня попросили написать объяснительную записку. Я изложил: мол, так и так, просто интернациональная студенческая дружба. Поскольку в тот момент я еще не успел сдать экзамен в первом отделе, подписаться под ворохом инструкций и положений о моем новом статусе работника режимной организации («почтового ящика»), меня простили. Одно из жестких требований гласило: любые связи с иностранными гражданами запрещены. Точка. Что ж, всё понятно…

На момент поездки в Венгрию я уже почти четверть века не работал на «Векторе». Перед отъездом благоразумно решил не пытаться отыскать Юдит, хотя ее адрес сохранился: тридцать пять лет небытия – срок более чем приличный. Проезжая через полстраны, созерцая поля и виноградники, костелы и домики под черепичными крышами, погрузился в воспоминания: молодость, Казань, университет, лето, курсы, студенты, «зеленые уроки», песни, «куколки»-венгерки – эх, счастливые безмятежные времена… Но куда я пропал, почему столь внезапно оборвалась наша переписка, моя венгерская «баба» так и не узнала.