Тяжёлые повозки скрипели одна за другой. Ремни тянулись. Твёрдые наросты на лапах тяговых зверей застучали по дороге сухо и ритмично. Городская стена, у которой я простоял в первый раз семь дней, медленно оставалась за спиной.

Впервые с тех пор, как я вошёл в город, школа была не вокруг меня, а позади. И от этого стало не легче, а просторнее.

Дорога за воротами шла широкой полосой утоптанного камня, потом, переходила в утрамбованную землю. По бокам тянулись низкие заросли, за зарослями — поле, дальше — холмы, и над холмами тяжёлая утренняя дымка. Я смотрел на это и не верил, что у меня получилось. Сначала люди Скальца, потом городская стража и Эрхард, который не хотел меня брать.

Мимо нашего каравана прошла встречная телега, тяжело гружёная мешками. Возчик коротко кивнул Эрхарду на ходу, и тот ответил. У возчика на правом плече висел тот же значок, круг и крестик. Какой-то союз или объединение?

Гарек у меня за плечом тихо протянул:

— Не пялься так.

— Я не пялюсь, — мотнул головой.

— Пялишься. У всех на лбу написано, что ты впервые за стенами. Это, сопляк, в дороге плохо.

Кивнул и опустил взгляд на копьё.

— И вот ещё, — снова закашлялся мужик. — Спрашивай меня, если что не понял. Не Эрхарда и не у Дрока с топором, что у первой повозки.

В горле у меня что-то слабо отпустило. Не помощь, нет. Просто инструкция, которая значила, что меня не собираются скидывать с повозки на первом же повороте.

Под тентом ближайшей повозки что-то глухо стукнуло. Я повернул голову. Гарек тут же посмотрел на меня.

— Запоминай сразу, повторять не буду. Если стукнуло под тентом — голову не поворачивай. Как сейчас. Понял?

Кивнул, хотя голову уже повернул.

— Запахнет железом… скажешь мне.

— Каким железом? — не понял я.

— Поймёшь. — Он пожевал губами, словно прикидывал, сколько ещё сказать новичку, а сколько оставить себе. — Если из-под тента будет скрести… как будто кто-то ногтем по доске ведёт… не дёргайся. Что бы ты ни услышал. Молчи и сиди.

Дорога качнула повозку, ремни скрипнули, и я подождал, пока стихнет, прежде чем спросить.

— А если…

— Если кто-то полезет к печатям, — перебил Гарек, — без Эрхарда или Дрока… вот тогда ори. Громко и на весь караван.

— Даже если кто-то из наших? — спросил я.

Гарек посмотрел на меня дольше, чем на любой из прошлых вопросов.

— Особенно из наших.

Он отвернулся, я сделал то же самое. Под тентом стукнуло ещё раз, и теперь стук был слабее, словно то, что было внутри, опомнилось и решило какое-то время больше не показывать, что оно там есть.

Кольца на лбу повернулись один раз. Дуга в груди отозвалась глухо. Повторил его слова заново. Он не сказал «если чужой полезет к тенту», а сказал «если кто-то из наших». Значит, дело тут не в нападении снаружи, а в том, что вокруг этого груза проблемы могут возникнуть изнутри. Стало немного не по себе, крутил эту мысль и пытался, понять что же там такое.

Не придумал ничего лучше, чем-то, что под тентом может звать к себе, либо менять тех, кто рядом. Понимаю звучит странно, но другого объяснения нет. Может быть, живой зверь? Хотя стук был не на зверя, да и моё зерно бы откликнулось иначе. Может, ядро? Большое, со своим знаком, как-то зелёное от Нурра, что тянуло из меня силу через кожу. Либо что-то похуже…

Я запретил себе гадать что там за груз такой. Моё дело — сто вкладов и обратная дорога. Повозка скрипнула подо мной, поправилась на колее, и стук впереди ушёл в ровный долгий ритм.

— Гара второго проверь! — крикнул кто-то у первой повозки.

Значит, так называли этих громадин.

Первую остановку мы сделали, когда солнце поднялось на ладонь над дымкой. Караван встал не из-за привала, а по делу. Проверить ремни, дать гарам воды из бочки, поправить груз, который за несколько часов дороги начал сползать в одной из повозок.

Я слез размять ноги, отошёл к обочине, к низкому кусту, и присел на корточки у дороги, делая вид, что разглядываю колею. Только сейчас, отойдя от повозки и от чужих глаз, я позволил себе вспомнить про бумагу.

Разрешение… То самое, что писарь у канцелярии велел не терять и которое люди Скальца вытащили у меня в узком проходе так чисто, что я понял пропажу, только когда меня остановила стража. У меня получилось дойти до южных ворот и даже получил место в караване, если докажу свою полезность. А вот как возвращаться обратно — непонятно.

В груди стянуло коротко и зло. Какой-то Морт пропустил под свою ответственность, и больше никакого Морта рядом не будет. Получалось, что я сижу в чужом караване, везущем чужой груз непонятно куда, и даже если справлюсь и вернусь живым к воротам — упрусь в них. С заработанными вкладами в кармане и без права войти.

Поднял с земли камешек, повертел в пальцах, бросил. Думать об этом сейчас — пустое. До ворот ещё семь дней дороги. Сначала задание. Бумага — это проблема того Рейланда, который доберётся обратно к стенам. Стиснул зубы и заставил мысль улечься обратно, туда, где у меня лежало всё, до чего пока нельзя дотянуться.

— Эй, белый! — окликнули от повозок.

Поднялся и пошёл назад. Окликнул меня тот, что помоложе. Арт. Имени мне его никто не называл, но Гарек пару раз бросил его в разговоре, и я запомнил. Лет двадцать с небольшим, жилистый, с короткими руками и широкими, в трещинах и мозолях ладонями

— Раз уж ты школу изображаешь, — выдал Арт, и в углу рта у него уже сидела ухмылка, — иди покажи, как с гаром обращаться умеешь. Вон, у второго сбилась в жгут. Расчеши. Гребень у возчика возьми. Встанешь у самой шеи.

Гарек у бочки с водой повернул голову, но не сказал ничего. Стоял, прислонившись плечом к борту, и смотрел. Я взял у возчика тяжёлый деревянный гребень с редкими железными зубьями и пошёл ко второму гару. За всю свою жизнь в деревне я не видел зверя, которого человек запряг бы вместо того, чтобы убить.

Кое-чему я научился в руинах — читать зверей. Подходя, я уже смотрел не на гриву, а на остальное. Ухо у гара ушло назад и прижалось к черепу. Хвост, что до этого лениво обмахивал бок, стал жёстче и приподнялся. Ноздри на широкой морде раздулись. Передняя левая лапа чуть сместилась вперёд и в сторону, перенося вес. Глаз не злой — тёмный, спокойный сверху, но под этим спокойствием уже собралось то, что собирается у зверя за миг до движения.

Арт сказал встать у самой шеи. Я успел сделать вид, что подношу гребень. Гар мотнул шеей, а потом сделал резкий рывок вбок. Грязный жгут гривы вместе с твёрдой костью на лбу прошёл там, где у меня была грудь. Рваный шаг вспыхнул сам, за половину пульсации до того, как зверь решил бить. Сместился на полшага в сторону, пропуская голову мимо себя, чувствуя, как мазнуло по рубахе жёстким волосом и пахнуло тёплым звериным духом.

За спиной кто-то заржал. Смех был короткий и тут же подсел, не дойдя до конца, потому что я никуда не улетел.

Не оборачиваясь, я обошёл гара с другой стороны. Встал так, чтобы голова его теперь шла от меня. Положил левую ладонь на тёплую шкуру под гривой, на безопасной линии, там, где зверю меня не достать ни головой, ни лапой. И принялся разбирать жгут гребнем. Гар повёл ухом, фыркнул, но второй раз бить не стал. Грива шла тяжело, в ней застряли какая-то трава и засохшая грязь. Я вычёсывал её слой за слоем, как когда-то скрёб камень в загонах.

Закончив, вернул гребень возчику.

— Он должен был в канаву улететь, — выдал Арт.

— Должен был, — отозвался Гарек от бочки. — Не улетел.

Дрок ничего не сказал. Он стоял у первой повозки, опершись на короткое топорище, и смотрел на меня светлыми, ничего не выдающими глазами, а потом отвернулся.

Решили меня проверить и посмеяться над тем как меня накажет зверь? Слова за моей спиной стихли не сразу, но стал другим. Не дружелюбным, а короче. Меня не приняли. Не после одного уклонения и вычесанной гривы, но пустым местом я быть перестал. Краем глаза я поймал, как Арт перестал ухмыляться.

Когда снова тронулись, я сел на своё место с краю и начал учиться чувствовать людей вокруг. Я все эти месяцы подсматривал за Эстером и пытался повторить, то как он чувствует источники других людей. Не скажу, что вышло, но ловить чужую пульсацию на расстоянии я могу. Но одно дело чувствовать соседа по подстилке, и совсем другое — людей, которые сильнее тебя на целую стадию и каждый по-своему.

Арт сидел через борт от меня, переговаривался с возчиком, и его источник я ловил легче всего. Давление шло в грудь, ровное, лёгкое, как ладонь, которую кладут на плечо без нажима. Зерно моё на него отзывалось, но не сжималось. Кожа молчала. Сбой на четвёртой пульсации шёл почти как обычно, разве что чуть глубже. Сравнил с тем, что чувствовал раньше, и запомнил. Росток. Низкая ступень.

Гарек залез на гара и чуть отстал, чтобы проверить ремни на грузе. Когда он был рядом, и давление сменилось. Если от Арта оно растекалось по груди, то от Гарека собиралось в тугой круг, и моё Зерно с ним хотело притихнуть, как зверёк, который услышал, что наверху ходит кто-то крупнее. Вмятина от Вирга отозвалась слабым нытьём. Дыхание само укоротилось. Тело, помимо моей воли, чуть подобралось, как перед ударом. Выше Арта. Заметно выше.

Дрок тоже проехал вдоль каравана к хвосту, проверяя задние повозки, и за моей спиной Зерно замолкло совсем. Давление ложилось плотным, тяжёлым камнем, и сбой на четвёртой пульсации под ним проваливался глубже.

А потом возле третьей повозки остановился Эрхард. Давление у Дрока было тяжёлым. У Эрхарда — глубже.

Я вспомнил Брена у городских ворот, как тот выпустил свою ауру, чтобы напугать меня. Тогда мне казалось, сильнее некуда. Теперь, рядом с Эрхардом, аура Брена вспоминалась криком мальчишки рядом с молчанием взрослого.

Эрхард отвёл взгляд и поехал дальше, не заметив, что у меня под рёбрами всё свело. Запомнил.

— Чего на людей косишься? — раздалось рядом.

Гарек снова сидел через борт, жевал что-то сухое и смотрел на меня сбоку.

— Пытаюсь понять, кто насколько силён, — ответил я честно.

— Вон оно что… — он не удивился. — И что понял?

— Арт слабее тебя. Ты слабее Дрока. — Помолчал, прислушиваясь к тому, что осело в теле. — Эрхард… не как вы.

Гарек перестал жевать.

— Не как мы?

— От вас давит в грудь. У него — ниже. Будто источник сам замолкает, ещё до того, как успеваешь подумать.

Он посмотрел на меня дольше обычного. В этом взгляде впервые за день не было ни насмешки, ни «сопляка».

— Вот это, — прожевал он, — ты удивил… Можешь чувствовать чужие источники и ещё их различать. Редкий навык, которому обычно учат в школах, но ты же всего белая накидка. Неужели уже стал любимчиком кого-то?

— Я из руин, — пожал плечами. — Многому учился сам, слушал, смотрел и запоминал.

— Самоучка выходит? — поднял брови Гарек. — Неплохо для такого парня как ты.

Кивнул, принимая эту почти похвалу.

— Арт — свежий Росток. Вторая ступень. Я — пятая. Дрок — девятая, почти Узел, только до него ему ещё расти и расти. — Он замолчал. — А Эрхард — Узел. Первой ступени, но Узел.

Я укладывал всё это в голове. Не цифры. Цифры сами по себе мне ничего не говорили. Я запоминал ощущения рядом с цифрами. Вторая ступень — лёгкое давление в грудь. Пятая — плотный круг. Девятая — зерно само притихает. Узел — глубже источника, под самое дно.

— Только запомни две вещи, — добавил Гарек, снова начав жевать. — Первое. При Эрхарде слово «Узел» вслух не говори. И вообще поменьше показывай, что сам всё понял. Узлы не любят, когда их считают. Особенно когда их считает белая накидка с копьём.

— А второе? — поинтересовался я.

— А второе… Ступень это не всё. — Он сплюнул что-то в сторону. — Дурак на девятой может сдохнуть от ножа в темноте, потому что зазнался и перестал слушать. А умный на пятой переживёт того, кто сильнее. Я вот пятая. И всех дураков на девятой, что я знал, давно нет.

Кивнул. Это я уже знал и сам. Дальше я просто смотрел. Караван не шёл, а работал, и чем дольше я сидел и смотрел, тем яснее это становилось.

Возчики не болтали между собой. Они смотрели на колёса, на гаров, на колею впереди, и если у кого-то рука уходила к ремню, то не лениво, а потому что ремень начал тереть не там. Охранники не сидели на местах кучей. Они перемещались на гарах по длине каравана, и время от времени менялись. Без слов, по одному короткому свистку или движению ладони от первой повозки. Свистки были разные. Один длинный — всё ровно. Два коротких — внимание назад. Я не знал всех, но начал собирать их в голове.

Дрок отставал к хвосту, проверял, не идёт ли кто следом, и возвращался. Эрхард не сидел на одном месте дольше нескольких минут. Постоянно ездил вдоль повозок, заглядывал под борта, трогал ремни. К тентам с закрытым грузом не подходил никто, кроме него и Дрока.

Печати я разглядел только мельком. Поверх узла лежал тёмный оттиск, вдавленный в воск или в смолу. Кто захотел бы вскрыть тихо, не смог бы.

Две телеги в самом центре двигались немного не так, как все остальные. Люди жались к ним ближе. Рядом постоянно крутился кто-нибудь из охранников, хотя другие в это время могли спокойно поменяться или отойти. Да и гары, которые тащили этот груз, заметно нервничали. Они то и дело дергали ушами, шумно дышали и пытались уйти в сторону, так что погонщикам приходилось постоянно возвращать их на дорогу.

Все понимали свои задачи и находились на своих местах. Животные послушно шли по колее, а повозки двигались ровным строем. Наверное, из всего каравана только от меня сейчас не было никакой реальной пользы.

Но одну странность я уловил раньше остальных.

Шаги звучали очень размеренно. Четверо животных шли впереди, еще четверо замыкали строй, и их тяжелые лапы гулко били по утоптанной дороге. Этот монотонный ритм сложился уже давно, и я сам не заметил, как весь день мысленно отсчитывал удары. А потом в привычном звуке возникла странная пауза.

Зверь не пропускал шаг, он просто слегка запаздывал. Лапа опускалась на долю мгновения позже нужного, а затем животное пыталось выровнять ход, будто скрывая какую-то боль. Это была передняя левая нога. Проблема явно возникла у третьего зверя, который тащил вторую из тех самых центральных повозок.

Я стал вслушиваться внимательнее. Сбой никуда не исчез, и даже наоборот, с каждой сотней пройденных шагов отставание становилось чуть заметнее.

— Гарек? — позвал я.

— Чего тебе? — поморщился мужик, будто я его оторвал от чего-то очень важного.

— Третий гар. Передний левый. Что-то с лапой.

Он скосил на меня глаз, не поворачивая головы.

— Не учи меня гаров слушать, сопляк. Я с ними дольше, чем ты живёшь.

— Слушай сам, — ответил, не настаивая.

Он хотел сказать что-то ещё, но осёкся. Прошёл десяток шагов зверя, и я увидел, как у него меняется лицо. Сначала упрямое, потом сомневающееся, и вот он заметил. Ещё через несколько шагов коротко свистнул в сторону первой повозки — два раза.

Караван остановился. Дрок подошёл первым. Опустился на колено у переднего левого, поднял тяжёлую лапу зверя. Гар дёрнулся, но Дрок держал крепко, ладонь у него лежала на сухожилии так, что зверь не мог рвануть, не сломав себе сустава. В твёрдом наросте на лапе, у самого края, засел тёмный обломок.

— Если б ехали дальше, — выдал Дрок, не поднимая головы, — к вечеру захромал бы, а к ночи встал. Повозка отстала бы, а мы получили штраф.

Я подошёл ближе. Гар на меня покосился, но я уже знал с какой стороны к нему можно, а с какой нет. Встал так, чтобы голова его шла от меня, придержал лапу там, где Дрок показал, пока обломок выковыривали ножом. Гар хрипел, переступал, но не бил.

Когда клин вышел, на наросте осталась тёмная борозда с запёкшейся кровью. Возчик плеснул на неё чего-то едкого из фляги. Дрок поднялся и отряхнул колено.

— Глаза есть, — кивнул он мне.

— Уши скорее, — буркнул Арт от соседней повозки. — Он его не увидел, а услышал.

— Уши тоже не лишние, — отозвался Гарек.

Эрхард всё это видел. Стоял у первой повозки, заложив руку за пояс, и смотрел, как мы возимся. Когда обломок вышел и зверя проверили, он коротко бросил:

— Долго стоим. Дальше.

И отвернулся, но я успел заметить, как он на пульсацию задержал взгляд на мне, прежде чем отвернуться. Заметил. Этого мне было достаточно. Похвала мне не нужна была ещё с деревни. Мне нужно было, чтобы заметили, что от меня есть толк.

Через несколько часов встали у ручья. Дали гарам напиться, проверить лапы остальным, поесть на ходу. Тенты не открывали. Двое из охраны остались стоять у средних повозок даже когда все потянулись к воде, и за всё время ни один из них не отошёл от груза дольше, чем на пару шагов.

Я сел чуть в стороне, на тёплый плоский камень у воды и просто смотрел. Караванная еда мне пока не полагалась. Лишний рот, как сказал Эрхард, кормить не обязаны.

Рядом тяжело сел Гарек. Молча бросил мне на колени кусок вяленого мяса — тёмного, в соли, с белыми прожилками.

— Жуй, — хмыкнул он.

— Я думал, лишний рот не кормят, — смотрел на мясо и понимал, насколько же я проголодался.

За последние несколько дней ожидания после провала я нормально не спал и не ел. Живот скрутило так, что мне стоило усилий, чтобы подавить в себе желание. Чего не отнять у школы и города так это — отсутствие голода. Я почти начал забывать, что это такое.

— Ты сегодня не совсем лишний, — зевнул Гарек. — Пока что…

— Это признание? — дёрнул уголком губ.

— Это мясо. — Он откусил от своего куска. — Не путай и жуй давай, а то много говоришь.

Усмехнулся про себя и впился зубами в еду. Жёсткое, солёное, давно я такого не ел. Жевал и заодно делал то, что вошло уже в привычку за полдня. Проверял себя, то как читаю давление других источников. Я едва не улыбнулся: тех, кого уже знал, я определил правильно.

И всё-таки сейчас и здесь было иначе, чем везде, где я был до этого. Тарим держал меня живым ради наживки и своей странной мести. Школа учила, лечила и кормила, потому что я заплатил. А эти люди не были должны мне ничего. Свались я с повозки — подберут копьё, поедут дальше и к вечеру забудут, как меня звали. От этого было неуютно и, как ни странно, спокойнее.

Под одним из средних тентов снова стукнуло. На этот раз громче. Гар, что тянул эту повозку, резко вскинул морду от воды, всхрапнул и попятился, натягивая постромки так, что заскрипело дерево. Возчик схватил его за повод, но зверь упирался, мотая головой.

Дрок оказался у повозки раньше, чем я успел понять, как он там очутился. Топор он не снял с пояса, но ладонь легла на рукоять. Второй рукой он коснулся печати на узле тента.

Эрхард подошёл следом.

Под тентом стукнуло ещё раз — и затихло.

— Не сейчас, — выдал Эрхард.

И от этого «не сейчас» у меня по спине прошёл холодок. Гар успокоился. Дрок убрал ладонь с печати, проверил узел глазами и отошёл. Эрхард постоял ещё пульсацию у повозки, потом вернулся к ручью.

Я сидел, не донеся мясо до рта, и не сводил глаз с тента. Гарек это заметил.

— Забудь, — выдал он.

— Не получается, — прожевал я свой кусок мяса.

— Тогда делай вид, что получается.

Хороший совет. Опустил взгляд. Кольца на лбу повернулись. Но не так, как поворачивались, когда люди Скальца зажали меня в проходе и под челюсть лёг нож. Тогда они откликнулись быстро, остро, сами потянулись к режущему. Сейчас они шли медленно, тяжело, и дуга в груди отозвалась глухо.

Я не стал думать дальше. Гарек был прав: иногда полезнее сделать вид, что не знаешь, чем ломать голову над тем, до чего тебя всё равно не допустят.

Мы Тронулись снова. После ручья дорога пошла ровнее, потом завиляла между холмов. Гары шагали тяжело, размеренно, и стук их наростов опять сложился у меня в счёт пульсаций.

Дважды нам встречались чужие: один раз порожняя телега, что катила к городу, другой — двое верховых на гарах поменьше, в кожаных нагрудниках, со значком, которого я не знал. Эрхард с ними не заговаривал. Только Дрок отъезжал чуть в сторону. К городу шло много всего, и от города тоже, и каждый встречный заставлял охрану на несколько пульсаций подобраться, а потом отпустить.

К вечеру дорога пошла вверх, в холмы, и стук гаров стал тяжелее. Что-то за этот день поменялось, и я понял это не сразу, а по мелочам. Утром меня называли сопляком и белым, и каждое слово было с уколом. К вечеру уколы поредели. Арт всё ещё подкалывал, но уже не зло, скорее по привычке. Гарек давал указания без насмешки — «придержи борт», «подай флягу», «глянь, не сполз ли мешок»'. Дрок перестал оценивать меня взглядом. А когда солнце село за дальние холмы и дымка снизу поползла на дорогу, Эрхард, проезжая мимо третьей повозки, остановился.

— Белый.

Я повернул голову.

— Третья смена ночью. Внешний край, со стороны склона. Не спать. — Он смотрел не на меня, а куда-то в темнеющие холмы. — Увидишь движение… не ори сразу, а дай знак Гареку.

— Понял, — кивнул я и зачем-то выятнулся.

Он пошёл дальше, не дожидаясь ответа. Меня поставили на ночную смену. Значит, я стал не совсем лишним. Эта мысль грела, и я разрешил себе подержать её недолго, прежде чем согнать.

Лагерь поставили на старой дорожной стоянке, где ручей подходил к самой обочине. Место было хорошее и плохое одновременно. Хорошее — потому что вода рядом, земля ровная, есть где поставить гаров и развести низкий костёр в старом каменном кольце, которое явно складывали не в первый раз.

Плохое — потому что слишком очевидное. Земля тут была выбита колёсами в твёрдую корку. Каменное кольцо костра почернело от десятков, может, сотен стоянок до нас. С одной стороны ручей, низкие кусты по берегу. С другой — каменный склон, невысокий, в человеческий рост и чуть выше, осыпавшийся местами.

В руинах я бы не выбрал место, где до меня стояли сотни. Я бы предпочёл щель между плит, узкую, где ко мне не подойти больше чем по одному. Но каравану щель не годилась. Ему нужны вода, ровная земля, место для гаров и тяжёлых повозок.

По привычке я разметил место, как когда-то подходы к гнезду иглоспина. Если бы я хотел взять этот лагерь — откуда? Со склона: сверху видно костёр, кто где лёг, а камень осыпается сам и прикрывает чужой шаг. От ручья: вода шумит, глушит звук, по мокрому берегу можно подойти низко, согнувшись. Дорога — хуже всего, открыта в обе стороны, по ней не подкрасться. Значит, ждать беды стоит со склона и от воды. Я не знал, нужно ли мне это сегодня.

Повозки поставили кольцом, плотно, дышло к борту. Две средние, с закрытым грузом, загнали в центр. Гаров привязали внутри кольца, у внутренних бортов, и они стояли тёмными тяжёлыми глыбами, изредка переступая. Костёр развели низкий, такой, чтобы готовить, но не выше колена, дабы свет не бил далеко. Охотников расставили по точкам. Дрок прошёл по периметру дважды, я следил за тем, где он останавливается и замедляется. Собирал в голове карту слабых мест. Эрхард лично обошёл тенты и проверил каждую печать пальцами.

До моей смены мне дали работу. Я таскал воду от ручья, собирал сухие ветки в кустах, чистил землю там, где привязали гаров, выгребая навоз короткой лопаткой. Я работал и помалкивал, потому что первый день ещё не закончился. Тут Арт прошел мимо с кучей хвороста и пробормотал:

— Белый, ты хоть когда-нибудь устаёшь?

— Бывает, — вытер пот со лба.

— Тогда почему не жалуешься, как все хлюпики? — парень смотрел на меня и ждал ответа.

— Разве от этого есть толк? — попытался я выдавить из себя улыбку.

Он немного завис, переложив дрова в другую руку.

— Да вроде нет, — сказал он наконец.

— Ну и смысл тогда?

Арт только усмехнулся и молча побрел к огню. Ближе к ночи его шуточки вовсе изменились.

Незадолго до моего дежурства ко мне подошел Гарек.

— Значит так… Дежуришь третьим на внешнем крае у склона, все как велел Эрхард. — Голос у него был тихий, чтобы остальные не услышали. — Сам никуда не лезь, ты у нас Зерно, пользы от тебя никакой. Заметишь что-то подозрительное, просто свистни. Одного долгого звука хватит, чтобы меня разбудить. Если сомневаешься, мерещится тебе или там реально кто-то есть, брось камешек в огонь. Я проснусь и сам все проверю. Усек?

— Ага. А вдруг…

— Если заметишь хоть что-то странное, — сразу оборвал он меня, — немедленно буди.

Пока он не ушел, я решил еще раз прощупать обстановку. Опустив глаза, я попытался осторожно уловить присутствие людей в лагере. Возле ручья был Арт, от него шло слабое давление, вторая. От сидящего у костра Гарека ощущался плотный круг, пятая. Дрок возился с вещами, фоня как здоровенный булыжник, девятая. А Эрхард стоял где-то возле передней телеги. Настоящий Узел.

Гарек лёг у костра и накрылся курткой. Через несколько пульсаций дыхание у него выровнялось, и я понял, что заснул он почти мгновенно. У меня так не получилось, день ещё не закончился и я не хотел, чтоб Эрхард поменял своё мнение.

Моя смена пришла, когда костёр прогорел до углей. Стоял я на внешнем краю, со стороны склона, как велели. Копьё в руке, мешок за спиной, накидку снял и оставил у повозки. Белое в темноте видно издалека, а мне это сейчас было ни к чему.

Ночь была тихая. Слишком тихая, как мне показалось, хотя я и не знал ещё, какими бывают здешние ночи. Силуэты гаров темнели внутри кольца тяжёлыми буграми. Тенты висели неподвижно. Угли в каменном кольце светились ровным красноватым светом, не давая почти никакого огня. Дрок сидел у центральной повозки, у самого груза, и я чувствовал его даже отсюда.

Внезапно я почувствовал странный отклик в той самой вмятине на Зерне. Ощущение было такое, словно кто-то случайно задел старый шрам на груди. Я мгновенно замер. Подобное уже случалось раньше. Тогда у двери в ту самую ночь, когда двое остановились снаружи, но так и не зашли внутрь. И вот опять это чувство. Я постарался получше всмотреться в темноту над склоном, пробежался взглядом по кустам возле ручья и темному участку дороги, по которой мы сюда пришли.

Вообще ничего. Вокруг виднелись лишь склон и кустарники, едва тлели угли, да слышалось ровное дыхание спящих людей в лагере. Я покрепче перехватил свое копье и приготовился ждать.

На дежурстве время идет совсем не так, как днем. Этому я довольно быстро научился еще в руинах. Если слишком долго смотреть в темноту, глаза сильно устают, и тебе начинает мерещиться всякое. Обычные кусты вдруг становятся похожи на чьи-то силуэты, а камни кажутся спрятавшимися хищниками.

Так что я старался не пялиться в одну точку. Просто медленно скользил взглядом слева направо и обратно, стараясь больше полагаться на слух. Вода в ручье шумела как обычно. Угли почти перестали щелкать. Вдруг где-то выше по склону покатился мелкий камешек. Я слегка перенес вес на другую ногу, но больше ничего подозрительного не произошло. Видимо, просто земля осыпалась из-за ночной прохлады, такое часто бывает в подобных местах. То странное чувство во вмятине тоже пропало.

Но затем появился этот запах. Сперва он показался мне каким-то сладковатым. Тонкий, едва заметный, я бы и не вычленил его из ночных запахов ручья и навоза, если б не стоял весь день настороже. Подумал на траву, на какой-то цветок, что раскрывается ночью.

Потом к сладкому подмешалось, что-то кислое. Я повёл носом, повернулся к ручью, к кустам — оттуда? От воды? Решил, что от костра, от мокрой травы, от прелого листа под кустами.

И вот явилась горечь, вот она меня насторожила. Сладкое и кислое могли быть от чего угодно. А горечь, такая, что оседает на корне языка и не смывается слюной, — это уже не цветок и не трава.

Гары почуяли раньше людей. Один всхрапнул и мотнул шеей. Другой переступил, натягивая постромки. Третий, тот самый, у средней повозки, перестал жевать и поднял морду, поводя ноздрями. Большие тела, сильные ноги, а толку — привязаны к бортам, и всё, что им оставалось, это фыркать и прясть ушами в темноту.

Потом пришёл дым.

Тонкий, низкий, он полз по земле стороны дороги и от ручья, стелясь над выбитой колёсами коркой. В красноватом свете углей я увидел его раньше, чем понял, что это дым, а не туман. Он не поднимался вверх, как от костра, а тёк понизу, заполняя лагерь от земли, накрывая в первую очередь тех, кто спал и сидел низко.

Меня тут же повело. Голова сделалась тяжёлой, в висках застучало, во рту разлилась та самая горечь, и колени на пульсацию подкосились. Я ухватился за борт повозки. Попытался свиснуть, но губы отказались складываться и издавать звук. Открыл рот и попробовал закричать, вышел лишь сдавленный хрип.

Я нагнулся за камнем. В глазах все плыло, но я все же швырнул его прямо в огонь. Вот только ничего не произошло. Перехватив копье покрепче, я затаил дыхание. Присесть не получалось, потому что внизу дым был гораздо плотнее. Пришлось выпрямиться, уткнуться носом в воротник рубахи и медленно отходить к телеге, ближе к склону, откуда хоть немного тянуло свежестью.

Даже через ткань дышать было горько. Перед глазами заплясали красные пятна — прямо как в тот раз у лекарей, когда Сорра не разрешала трогать рану. Ноги слушались с трудом, казалось, что я иду не по твердой земле, а по какой-то трясине.

Возле костра зашевелился Гарек, пытаясь встать. Он потянулся к ножу, смог опереться на локоть и тихо ругнулся, озираясь по сторонам в поисках опасности. Но потом глаза его закрылись, рука не выдержала, и он просто завалился назад на куртку. Нож он так и не достал.

Арт отключился гораздо быстрее. Я лишь заметил, как его тень возле ручья покачнулась, шагнула вперед и беззвучно рухнула в траву. А вот Дрок продержался дольше остальных. Он поднялся у центральной повозки. Топор уже был у него в руке, он успел снять его с пояса прежде, чем дым добрался до головы. Сделал шаг к центру кольца, к грузу. Второй.

Из темноты со стороны склона коротко свистнуло. Что-то ударило его в плечо. Не стрела, я бы услышал древко в полёте. Маленькая тёмная точка, не больше пальца. Дрок попытался схватить её рукой, но пальцы уже не слушались, скользнули мимо. На третьем шаге он опустился на колено, всё ещё держа топор, и завалился набок.

Подготовлено. Кто-то знал, что Дрок не уснёт от дыма так легко, как остальные, и приготовил для него отдельную точку. И вот я почувствовал Эрхарда. На одну пульсацию давление от него поднялось так, что у меня свело зубы и заныла вмятина. И тут же давление оборвалось. Его будто прижали сверху чем-то тяжёлым и чужим.

В груди у меня встало холодное и тут я почувствовал за спиной человека. Вот его не было, а потом он уже появился, вплотную, за левым плечом, и я не успел ни обернуться, ни уйти рваным шагом.

Что-то холодное и узкое легло мне под рёбра.

— Не шевелись, — выдал у самого уха хриплый, спокойный голос. — Копьё на землю. Руки в стороны. Медленно.

Давление от него под самое дно источника, как у Эрхарда. Нет — хуже.

Ещё один Узел…