Мина

Что с ним случилось? Кайд будто бы отстранился. И то, что произошло это после моего вопроса о стихиях не может быть случайностью. Сначала я думала, что мне показалось, но позже только убеждаюсь в своей правоте — на меня он почти не смотрит и разговаривает только по необходимости. Я опять жалею, что не сдержала вопроса и даю себе обещание как можно реже пересекаться с Кайдом, хотя бы пока не сориентируюсь в новой реальности. После всего мне кажется, что владение четырьмя стихиями не совсем норма даже в этом мире, и последним вопросом я и так почти выдала себя.

От необходимости идти в библиотеку вместе, чувствую себя неуютно. А оказавшись в ней, из-за накатившей эмоциональной усталости не могу даже ее оценить. И огромное помещение, занимающее несколько этажей, подпирающие потолки стеллажи, письменные столы, мягкие кресла с уютными светильниками остаются где-то там, на периферии восприятия. С каждой минутой мне все больше хочется остаться одной и все как следует обдумать.

Завладев книгами на иностранном языке, я хотела было попрощаться и отыскать медблок по выданной карте, но Кайд снова не оставляет мне выбора и провожает на первый этаж. По тому, как спешно он знакомит нас с Арпиной — врачом, — и коротко объясняет ей мою проблему, я понимаю, что и сам он куда-то торопиться. Но его помощь больше и не требуется, потому что мне наконец-то везет и Арпина говорит на русском, пусть и с едва заметным акцентом.

— Здравствуй, — Арпина дождалась, пока Кайд выйдет за дверь и улыбнулась. — Ничего если я буду на «ты»? Мы вроде ровесницы, да еще и почти землячки! Ты же с России? Я из Армении.

С улыбкой киваю, отвечая сразу на оба вопроса. Я действительно очень рада ее встретить. Ну, не конкретно ее, а человека, с которым могу объясниться сама.

Одета Арпина в типичный белый, но удлиненный — чуть ниже коленей — халат. Делаю не хитрый вывод, что медицинская форма во все времена и во всех мирах примерно одинаковая. У девушки прямые, почти черные волосы убранные в низкий хвост, теплые карие глаза и выдающий происхождение нос.

— Сначала поработаем с иммунитетом, это не займет много времени. Потом разберёмся со шрамом.

От последней фразы сердце глухо стукается о ребра.

Я правда не верю, что мой шрам возможно убрать без следа. Старательно гоню оптимистические мысли прочь и сосредотачиваюсь на настоящем моменте. Ведь если поверю сейчас, потом будет тяжело смириться с очередной неудачей.

— Ложись на кушетку и расслабься.

Легко сказать — расслабься! Сердце колотится так, что кажется еще немного и выпрыгнет из груди. Но я все же заставляю себя растянуться на кушетке и хотя бы не шевелиться.

Арпина кладет горячие ладони на мое солнечное сплетение и замирает. Тепло от ее рук медленно обволакивает тело, проникает в уставшие мышцы и согревает изнутри. Ощущения эти настолько приятные, что я забываю, где нахожусь и откровенно наслаждаюсь процессом. Когда сухой жар достигает макушки и пальцев ног, Арпина отстраняется и с улыбкой разминает пальцы.

— С иммунитетом закончили. Теперь ни одна болячка не пристанет, — сообщает удовлетворенно. — Давай-ка посмотрим на шрам, — аккуратно поворачивает мою голову из стороны в сторону, внимательно рассматривая щеку. Трогает рубец, мнет его. — С первого раза точно не уберу, придется провести несколько сеансов, но в итоге будешь как новенькая, — подмигивает и отстраняется. — Давно он у тебя, да?

— Уже двадцать лет. И его правда можно будет убрать полностью?

От перспективы избавиться от уродства натурально кружится голова. И не просто замаскировать или уменьшить, а, действительно, избавиться!

— Правда. Будет выглядеть словно ничего и не было, — она опять улыбается. — Уже после первой процедуры станет намного тоньше, — Арпина передвигает стул поближе к моей голове. — Больно не будет. Твоя стихия воздух, да?

Я утвердительно киваю. Стихию Арпина очевидно определила по одежде.

Во время процедуры мне и правда не больно, но и приятного мало. Как гвоздем по стеклу, но где-то в мозгах и от ощущений зубы сводит. Сквозь щеку словно раскаленный песок со скрипом проталкивается, и я на одном только упрямстве заставляю себя лежать смирно.

Так проходит довольно много времени. По моим внутренним часам минут тридцать точно. Я уже даже почти убеждаю себя, что мне не так уж и мерзко, но безумно рада, когда Арпина отнимает руку от моего лица. Снова посылает мне теплую улыбку, встает и скрывается за ширмой, на ходу разминая пальцы. Команды вставать не было, так что я продолжаю лежать. Арпина почти сразу возвращается с небольшим квадратным зеркалом в деревянной рамке.

— Вот, полюбуйся! Даже лучше, чем я ожидала, — и задумчиво добавляет: — но все равно придется еще несколько раз повторить.

Обхватив зеркало, я медленно и неуверенно его поднимаю. Мне до трясущихся поджилок хочется увидеть результат, и одновременно я боюсь разочарования. Это была последняя надежда. Последствия нарушенного мной обещание смириться.

Но из отражения на меня смотрит девушка, у которой на щеке виднеется хоть и выпуклая, но узкая, бледно-розовая извилистая полоса. Несмотря на то, что шрам все еще на месте, в отличии от старого, этот не вызывает ни отвращения, ни чувства жалости! Если раньше кожу вокруг шрама стягивало мелкими складками, то сейчас она гладкая и чистая!

А моя недоверчивая улыбка оказывается симметричной. Мой рот больше не искривляется в гримасе. В горле встает ком, который я безуспешно пытаюсь протолкнуть, а зрение заволакивает мутная пелена.

Я трогаю рукой щеку снова и снова. Мне до мурашек по коже непривычно ощущать под пальцами жесткую, но узкую полоску. Пальцы помнят совсем другую текстуру и размер — раньше шрам был мягче и гораздо шире. В поле зрения показывается стакан с водой, и я поднимаю голову, наталкиваясь на понимающий, мягкий взгляд темных глаз. Арпина кивает на воду.

— Выпей, это немного успокоит нервы, но позже может начать клонить в сон.

Я безропотно слушаюсь и опустошаю стакан в несколько глотков. Успокоительное мне точно не помешает.

— А когда, — голос звучит хрипло, и я прочищаю горло, — когда я могу прийти в следующий раз?

— По-хорошему подождать бы пару дней. — Арпина задумывается, — если поторопимся, процесс может стать болезненным.

Никакая физическая боль не сравниться с тем, что мне пришлось пережить из-за этого уродства.

— Это не имеет значения, — говорю я твердо. — Когда мне прийти в следующий раз?

— Ну-у, если тебя не пугает возможная боль, приходи завтра, когда будет время.

Видимо, прочтя что-то по моему лицу, Арпина предупреждает, что последующие процедуры не дадут такого очевидного эффекта и чтобы полностью убрать рубец, нужно будет немного больше времени.

Еще пару дней назад я считала, что этот шрам на всю жизнь, поэтому даже если бы больше ничего нельзя было сделать, я бы не расстроилась.

Хочу обнять девушку, но понимаю, как глупо это будет выглядеть, поэтому судорожно пытаюсь придумать какое-то слово, которое будет в состоянии выразить мою благодарность, но не могу вспомнить ни одного. А потому с чувством выдыхаю простое:

— Спасибо!

— Не стоит, — отмахивается и лукаво добавляет: — И я, может, не меньше тебя получаю удовольствие от работы.

От неловкости нас отвлекает шум и возня в дверях. Синхронно поворачиваемся на звук и видим вваливающихся парней в красной школьной форме. У одного течет кровь из носа, и он идет с задранной кверху головой, а второй придерживает его и направляет. Парень с подбитым носом все же не вписывается в дверной проем и оба громко смеются. Арпина упирает руки в боки и что-то возмущенно говорит на незнакомом языке. Это провоцирует новый приступ хохота и один из них привычным уже движением укладывает травмированного друга на свободную кушетку.

Я тихо прощаюсь с девушкой и выскальзываю за дверь. Глядя на этих двоих, вдруг хочется влиться в учебную жизнь и завести друзей. Просто для того, чтобы было с кем посмеяться, когда падаешь, не вписываешься в дверной проем или у тебя течет носом кровь.

Я бы соврала, если бы сказала, что это впервые. В прошлом, конечно же, я ловила себя на подобных мыслях. И хотя раньше я упрямо делала вид, что мне никто не нужен, то сейчас, идя по коридору и не натыкаясь на жалость во встречных взглядах, ощущения совсем другие. И если мне и хочется спрятаться, то не потому, что на меня смотрят. А потому что на меня не смотрят.

Осознание одиночества не портит настроения, но погружает в философскую задумчивость. Мне повезло, что медпункт недалеко от главной лестницы, иначе я рисковала заблудиться, но сейчас легко нахожу дорогу в комнату, всего пару раз заглядывая в карту.

В комнате разбираю вещи и ужинаю. С легким сердцем признаю, что и еда, и термос, и конфеты мне очень пригодились.

Решаю написать об этом маме, а заодно рассказать, как у меня дела.

Закончив переписку с ней, выглядываю в окно, свесившись чуть ли не по пояс. Время близится к вечеру, а на улице еще даже не смеркается. Красота-а-а! Ярко и так по-летнему! Будто и не осень совсем!

Лежащий на столе телефон оповещает приглушенным, на грани слышимости сигналом о входящем сообщении. Я проворно соскакиваю с кровати, но увидев входящее от ректора, замираю. Не знаю, чего я ожидала, но в сообщении нахожу мое будущее расписание.

И очень вовремя, кстати. Я как раз задумалась о завтрашнем дне.

Оказалось, что группа для изучения языка только формируется и первый урок араванского у меня будет на следующей неделе. Длится четыре часа, с девяти до часу местного дня. С количеством часов в сутках я пока не определилась, но в сообщении Кайд так же написал, но мой новый гаджет показывает местное время.

Я люблю учиться, открывать для себя что-то новое. Правда предпочитаю черпать информацию из книг и сейчас малодушно радуюсь отсрочке, тем более, что завтра с самого утра смогу навестить Арпину. Возможно, даже получится избавиться от шрама до занятий.

И тут ее успокоительное начинает действовать, потому что меня как никогда клонит в сон, словно кто-то невидимый нажал кнопку. Но так как на улице даже не смеркается, решаю стряхнуть сонливость и лениво пролистываю все выданные книги. Конечно же не понимаю ничего, кроме того, что вот это, скорее всего, алфавит, а вот так пишутся числа. В итоге откладываю бесполезные пока учебники.

Переодеваюсь в удобные домашние шорты и майку и, уютно устроившись на кровати, пытаюсь углубиться в новый роман.

Сознание то и дело ускользает, и я сама не замечаю, как засыпаю. Просыпаюсь ночью от холода, закрываю окно и, забравшись под одеяло, засыпаю уже до утра.

* * *

На следующий день просыпаюсь конечно же тоже рано. Несмотря на сон на новом месте чувствую себя отдохнувшей и выспавшейся. Всю ночь мне снилось что-то абстрактное, но невозможно приятное, теплое и уютное.

В наилучшем расположении духа решаю отправиться на завтра в столовую. По принципу работы она не отличается от привычной: те же подносы, тарелки и еда. И еще небольшой плюс — можно упаковать все с собой, чем я охотно решаю воспользоваться.

На раздаче работает русскоговорящая девушка. Это я узнаю по ее бейджику, на котором написано всего три строчки. Одна на непонятным мне языке, вторая на английском, который в силу профессии я знаю почти как родной, а вот третья радует словами «Я говорю на русском». Очевидно девушка, как и мы с Арпиной, родилась и выросла где-то в нашем мире. Так что я могу попросить упаковать завтрак и спокойно съедаю его в своей комнате. Мне неприятно признаваться даже самой себе, но в толпе людей я по-прежнему чувствую себя неуютно.

После завтрака в гордом одиночестве спешу в медпункт. Или он тут называется медблок?

Арпина встречает меня приветливой улыбкой и тут же укладывает на кушетку.

— Сегодня будет немного болезненней, но ты главное не молчи, если не сможешь терпеть. Хотя я сама постараюсь закончить побыстрее.

— Хорошо, — отвечаю и прикрываю глаза.

В этот раз щеку действительно покалывает. Однако момент, когда терпеть я бы не смогла, так и не наступает.

— На сегодня достаточно, — Арпина опять протягивает мне зеркало.

Смотря на отражение, стараюсь скрыть разочарование. Шрам не исчез, хоть и заметно побледнел. Но такого явного изменения, какое увидела вчера, уже нет.

— Спасибо, — тем не менее благодарю искренне.

Когда я уже собираюсь попрощаться и выйти из кабинета, Арпина приглашает меня пообедать вместе. И хотя я бы предпочла снова поесть в своей комнате, соглашаюсь сходить в столовую. В конце концов, нужно преодолевать свои комплексы. Особенно, если они мешают жить и уже не актуальны. Ну, почти не актуальны.

Условившись встретиться в столовой, прощаемся.

Вернувшись к себе в комнату, решаю все же прогуляться по лесным окрестностям. Прихватив с собой апельсин и яблоко, которые положила мне в сумку с едой мама, упаковываю в небольшой рюкзак и недочитанную книгу. В последний момент решаю прихватить теплую кофту.

По дороге к лесу я встречаю всего нескольких студентов, которые, погруженные в конспекты, не обращают на меня вообще никакого внимания. Видимо, в это время суток как раз идут уроки и территория замка, как и его коридоры, почти безлюдны.

Идя впервые за многие годы без привычного капюшона, я чувствую себя едва ли не голой и, скрываясь в лесной чаще, ощущаю невероятное облегчение.

Я обожаю лиственный лес! Он красив в любое время года. Зимой — белоснежный, весной — нежно-зеленый, летом краски яркие, а сейчас, осенью, в мое любимое время — это просто золотое великолепие! Сочные желтые и красные цвета, мягкая, будто дышащая влажная земля, устланная ровным ковром опавших листьев, что приглушённо шуршат под ногами. А воздух! Стоит только шагнуть в тень густых крон, как окутывает невероятная свежесть и — приходится достать кофту — прохлада.

Тропинка причудливо извивается среди широченных, в два обхвата, стволов. И так как нет ни поворотов, ни ответвлений, я не боюсь заблудиться. Любуясь огромными деревьями, которых в моем городке никогда и не встретила бы, низкорослыми кустами с незнакомой мне поздней ягодой, упавшими, но живописно обросшими мхом и красным плющом толстыми стволами, я вдруг дохожу до конца тропинки, которая перегорожена кустами, аккуратно смыкавшимися в ее центре.

Наслаждаясь и рассматривая природу, я даже не заметила, как уперлась в своеобразную изгородь. Этакая стена высотой под три метра из упругих стеблей, а среди густых, плотно переплетенных ветвей тут и там виднеются шипы, прикрытые мелкими листьями. Странно то, что тропа так резко прерывается. Растерянно возвращаюсь и понимаю, что сошла с основной тропы как минимум пару десятков метров назад.

Снова подхожу практически вплотную к изгороди и придирчиво ее осматриваю, пытаясь найти просвет. Но стоит только протянуть руку, как я натыкаюсь на острый шип. Озадаченно смотрю на царапину. Мне казалось, что я была аккуратна и не хваталась за что попало. Волшебная изгородь? А почему бы и нет. Я в университете магии, вполне возможно, что и лес не обычный. И это единственное место, которое я знаю и где я могу использовать свои способности, не боясь кому-то навредить или загреметь в лаборатории. Я хмыкаю, признавая, что лаборатория становится моей фобией, а в следующую секунду замираю от озарившего меня понимания: я могу свободно использовать свои способности! Ведь если кто-то и увидит — это нормально в магическом мире! Главное не переборщить, и никто даже не узнает.

Оглянувшись на тропинку, мнусь пару минут, вздыхаю и все-таки решаюсь.

Вытягиваю вперед руку и высвобождаю стихию земли. Растение, причудливо изгибаясь наподобие лозы, вырастает из ладони, стремительно увеличиваясь в размерах. Мысленно нацелившись на изгородь, я направляю стихию туда. Гибкий зеленый стебель вклинивается в самый центр, намереваясь раздвинуть намертво переплетенные ветви, преграждавшие мне дорогу. Никогда прежде я не освобождала так много за один раз и с удивлением вижу, как зеленый ствол моего растения становится коричневым, обрастая жесткой корой. Наблюдаю за метаморфозами с легким волнением. Я понятия не имею чего ожидать дальше, но руку не убираю, а удваиваю усилия.

Заряженное адреналином сердце бьется в груди как сумасшедшее, а стебель продолжает ввинчиваться в плотные кусты, с тугим скрипом раздвигая их своим натиском, образовывая узкую и невысокую арку, края которой плотно перевиты стихийным растением. Будто у стихии есть своя воля, избегая острых шипов, стебли непрерывно двигаются, продолжая свой рост.

Когда просвет оказывается достаточно большим, чтобы пролезть и не оцарапаться, я, едва не выворачивая руку из которой растет стихия, спиной вперед протискиваюсь в образовавшуюся прореху. Чтобы не оставлять за собой дыру в заборе, позволяю стихии раствориться, а веткам упруго сомкнуться, отрезая меня от основного леса. Самодовольно улыбаясь, отворачиваюсь от изгороди.

И восторженно выдыхаю.

Я стою на берегу того самого лазурного озера, которое видела вчера с холма.

Вокруг возвышаются громадины-деревья, которые выглядят намного старше, чем весь остальной лес. Пушистые ветви затеняют все вокруг, отбрасывая золотистые и зеленоватые тени. Лучи по-летнему теплого солнца пробиваются сквозь густые кроны, ярко подсвечивая отдельные участки. Одно дерево, причудливо изгибаясь, растет параллельно озерной глади и весь его ствол покрыт мхом и мелкими, красными и белыми цветами. Вокруг та естественная тишина, которая может быть только в лесу: шелест листьев и травы, мелодичная птичья трель, стрекот цикад и едва слышный плеск воды.

И здесь на самом деле царит лето, а деревья не хвойные, как я решила раньше. Сочная зелень окружает все вокруг! А вода оказывается кристально чистой и в ней, словно в зеркале, отражаются смыкающиеся над озером макушки деревьев.

Зачарованно шагаю к озеру.

По правую руку от меня напоминающее камыш растение едва заметно покачивается в такт теплым порывам ветра. В этом месте даже банальный камыш приобретает загадочность.

Пройдя по покатому, покрытому травой, а потом и песком, берегу, я окунаю руку в воду. Та ласково обхватывает запястье. Она такая восхитительно теплая, что от ладони вверх расползаются мурашки и я жмурюсь от удовольствия. Хотя осенью, в тени леса было бы логично, окажись она прохладной, но этот мир умеет удивлять, в этом я уже убедилась.

Я так привыкла к затворническому образу жизни, что на пляжах была лишь несколько раз и то в далеком детстве. Несмотря на то, что раньше купалась с удовольствием, позже предпочитала избегать людных мест. А уединенных, где смогла бы расслабиться и вдоволь наплаваться, я не знала. До этого момента. Ведь если судить по заросшей тропинке, люди к озеру забредают редко, если вообще забредают.

Оглянувшись и убедившись, что вокруг никого нет, опускаю рюкзак на песок.

Нестерпимо хочется окунуться.

Кусая губы, я замираю в нерешительности.