Название парикмахерской было дурацким совпадением. "Ромашка". Яна даже усмехнулась, когда вошла внутрь и вдохнула запах шампуня и лака для волос. Ромашка. Надо же.

Мастер, молодая девушка с розовыми прядями и задорным именем Алиса, усадила её в кресло, накинула пеньюар и принялась изучать состояние волос.

— Давно не были у мастера? — спросила она без осуждения, просто констатируя факт.

— Давно, — призналась Яна. — Почти полгода. Всё руки не доходили.

— Понимаю, — Алиса ловко перебирала пряди. — У многих так: дом, работа, семья. Себя оставляем на потом. А потом удивляемся, почему в зеркале кто-то чужой.

Яна промолчала, но внутри что-то отозвалось.

«Кто-то чужой».

Именно так она себя и чувствовала.

— Что хотим? — спросила Алиса.

— Не знаю, — честно сказала Яна. — Что-то новое. Что-то, что сделает меня… живой.

Алиса внимательно посмотрела на неё в зеркало. Взгляд у девушки был цепкий, понимающий, не по годам мудрый.

— Тогда давайте сделаем светлее, — предложила она. — Ваш родной оттенок — тёплый блонд, но он потускнел. Я добавлю медовых бликов, освежу. И длину немного уберём до лопаток, чтобы было легче укладывать. Вам пойдёт. Будет выглядеть так, будто вы только что с моря.

— С моря, — Яна слабо улыбнулась. — Давайте. Я сто лет не была на море.

Час спустя она смотрела в зеркало и не верила своим глазам. Из отражения на неё смотрела другая женщина. Светлые волосы струились мягкими волнами, блестели золотом и мёдом, обрамляли лицо, делая его моложе и свежее. Тени под глазами никуда не делись, но теперь они не бросались в глаза, взгляд сам цеплялся за сияние волос, за новый, более смелый контур. Золотистый свет ламп парикмахерской падал на её плечи, и она вдруг поймала себя на мысли, что больше не отводит взгляд от собственного отражения

— Ну как? — спросила Алиса, явно довольная результатом.

— Это… я, — выдохнула Яна. — Я и забыла, какая я.

— Вот, — Алиса подмигнула. — А вы боялись. Иногда, чтобы вспомнить себя, достаточно просто снять то, что наросло лишнего.

Яна вышла из парикмахерской, и ноябрьский ветер тут же пробрался под ворот пальто, но ей не было холодно. Она шла по улице и ловила на себе случайные взгляды прохожих. Мужские, оценивающие, кто-то даже обернулся. Отвыкшая от внимания, она сперва смущалась, а потом вдруг расправила плечи и улыбнулась.

«Я женщина. Красивая женщина», — подумала она и впервые за последнее время поверила в это.

Свекровь позвонила сама, не Артёму, а Яне. Сказала, что испекла пирог с яблоками, Ваня такой любит, и вообще:

— Не сиди одна в четырёх стенах. Приезжайте, я соскучилась по внуку.

Яна хотела отказаться, всё-таки бывшая свекровь, неловко, больно, но Елена Дмитриевна не приняла отказа.

И вот теперь они сидели втроём на её маленькой кухне, пили чай, и Ваня с упоением уплетал тёплый пирог, запивая молоком.

— Красивая стала, — заметила Елена Дмитриевна, разглядывая Яну поверх чашки. — Волосы перекрасила?

— Освежила немного.

— Тебе идёт. Светишься, — она помолчала, потом добавила тише: — Правильно делаешь. Нечего сохнуть по моему оболтусу.

Яна опустила глаза.

— Он не оболтус. Он просто…

— Просто дурак, — закончила за неё свекровь. — И я ему это сказала в глаза, не сомневайся. Думаешь, мать должна сына прикрывать? Нет, милая. Мать должна говорить правду. А правда в том, что он своими руками сломал лучшее, что у него было.

Ваня, к счастью, не вслушивался, он увлечённо рисовал что-то в альбоме, лёжа на полу.

— Я всё думаю, — медленно произнесла Яна, — может, я что-то сделала не так? Может, я перестала следить за собой, перестала быть интересной? Он сказал, что видит во мне только мать и друга, но не женщину. А я…

— Стоп, — Елена Дмитриевна подняла ладонь. — Вот это прекрати. Слышишь? Прекрати искать вину в себе. Да, быт заедает. Да, с ребёнком не до кружевного белья и не до романтики. Но брак — это не только твоя ответственность, Яна. Это и его тоже. Он что делал для того, чтобы ты чувствовала себя женщиной? Цветы дарил? На свидания водил? Говорил, что ты красивая?

Яна молчала, но не потому что нечего было ответить. А потому что отвечать не хотелось. Потому что правда, которую только что оголила Елена Дмитриевна, была слишком стыдной и неприглядной.

Он что делал?

Она попыталась вспомнить.

Цветы? Раньше он дарил их часто. Не только по праздникам, а просто так. Мог прийти с работы и достать из-за спины три белые розы, перевязанные лентой из соседнего цветочного и сказать:

— Просто увидел и подумал о тебе.

Она тогда смеялась, ставила их в вазу и целовала его в щёку, пахнущую усталостью и одеколоном. А потом... это вдруг прекратилось. Не в одну секунду, а постепенно, как затухает свет, когда садится батарейка. Сначала реже, потом только на Восьмое марта и День рождения, а потом и вовсе сошло на нет. Она не заметила, когда именно он перестал думать о ней, проходя мимо цветочного.

Свидания? Господи, как же он ухаживал за ней в первые годы! Бронировал столики в каких-то невероятных ресторанчиках, водил в кино, покупал билеты в театр, хотя сам терпеть не мог театр. Однажды они сбежали из дома в дождь, просто чтобы поесть мороженого под одним зонтом. Он держал её за руку через весь стол и говорил, что она самая красивая женщина в этом зале. А в последний год он никуда её не звал. Говорил, что устал. Что лучше заказать доставку. И они сидели на диване, и он засыпал на середине фильма.

Красивая? Она помнила его голос. Он мог сказать это утром, когда она была без макияжа, с растрёпанными волосами и в мятой пижаме.

— Ты такая красивая сейчас, Янка.

И это звучало так честно, что у неё до сих пор внутри что-то теплело от воспоминания. А потом комплименты стали короче. Скупее.

— Нормально выглядишь.

— Тебе идёт.

И наконец — тишина. Он просто перестал это говорить. Перестал замечать. Месяца три назад она надела новый кружевной топ, покрутилась перед зеркалом и подумала:

«Может, он заметит?».

Он зашёл в спальню, уткнулся в телефон и вышел. Ни слова.

Вот что он делал для того, чтобы она чувствовала себя женщиной?

Ни-че-го.

Яна подняла глаза на свекровь и ничего не сказала. Да и не нужно было. Ответ читался в её лице. Елена Дмитриевна посмотрела внимательно и, кажется, всё поняла без слов. Кивнула каким-то своим мыслям и вздохнула.

— Вот то-то и оно. А теперь он же тебя и обвинил в том, что сам не сделал. Это удобно — свалить всё на«угасшие чувства» и уйти, вместо того чтобы работать над отношениями. Но ты, девочка моя, не вздумай верить, что ты недостаточно хороша. Ты хороша. Очень хороша. И если мой сын этого не разглядел — найдётся тот, кто разглядит.

Яна почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Не от обиды — от благодарности. Эта женщина, мать её бывшего мужа, стала ей ближе, чем кто-либо.

— Спасибо, — прошептала она.

— Не за что, — Елена Дмитриевна пододвинула к ней вазочку с вареньем. — Ты ешь, ешь. Худая стала, как тростинка. А красота, знаешь, на костях не держится. Красота — она в глазах. У тебя глаза были мёртвые, когда он ушёл. А сейчас снова голубые. Это главное.