Я замираю посреди бального зала в нерешительности, сжимая пальцы Доминика так, что костяшки белеют.

— Но я не умею танцевать, — признание дается нелегко.

Он улыбается. В свете хрустальных люстр его глаза кажутся золотыми.

— Не умеешь что? — кажется, он специально переспросил для того чтобы увидеть как я буду смущаться.

— Танцевать. — говорю тверже. — Вообще.

Все свободное время я уделяла учебе.

Доминик медленно поднимает бровь.

— Как же тебе удалось пережить корпоративный бал?

Упираюсь взглядом в его ладони.

— Старалась стоять подальше. — Я отворачиваюсь к ближайшему зеркалу, где наши отражения дробятся на сотни фрагментов. — Две левых ноги — это про меня.

Его пальцы скользят по моему запястью, находят пульс.

— Ты боишься выглядеть ошибок.

Это не вопрос.

— Боюсь.

Доминик внезапно прижимает мою ладонь к своей груди. Под тонкой тканью рубашки я чувствую ровный, слишком медленный ритм.

— Моё сердце бьётся 28 раз в минуту. — Его губы касаются моей брови. — Я дышу раз в три минуты. Ошибка — это я.

Я фыркаю, но он не смеётся. Просто смотрит. Ждёт.

— Наверное хватит на сегодня. — Выдыхаю я наконец.

Доминик не настаивает, он кивает и провожает меня обратно в апартаменты. Так что вечер я провожу за примеркой голографических изображений свадебных платьев и, надо признаться, каждый раз чувствую, что мне не по себе. Вейл же до глубокой ночи занимается делами на станции. Его возвращения я уже не застаю.

Я просыпаюсь от мягкого свечения у кровати. Над прикроватной тумбой висит голограмма:

«Оденься тепло. 18:00. Место, где не страшно иметь две левых ноги.»

Рядом лежит костюм — нечто среднее между вечерним платьем и термобельём. Ткань переливается, как крылья мотылька, а на воротнике вышита крошечная звёздочка.

В кармане нахожу ещё одну записку:

«Ты будешь прекрасна даже без гравитации.»

Доминик провожает меня к лифту в незнакомой мне части станции. На Вейле такой же мерцающий костюм, только тёмный, как космос.

— Закрой глаза, — говорит он.

Пальцы Вейла завязывают шёлковый шарф, он пахнет древесиной и чем-то электрическим. Затем Доминик ведёт меня по извилистому коридору, и с каждым шагом мои ноги становятся легче.

— Мы идём… вверх? — спрашиваю я.

— В центр.

Шарф исчезает с моих глаз.

Перед нами висит огромный прозрачный шар. Внутри — сотни мерцающих созданий.

— Бабочки Кси-7, — Доминик проводит пальцем по стеклу. Одна из них тут же прилипает к нему с другой стороны. — Они живут только в невесомости.

Я прикладываю ладонь рядом с его рукой. Бабочка переводит внимание на меня, её крылья переливаются всеми оттенками синего.

— Что случится, если она выпорхнет…

— Мы постараемся не выпустить их. — Доминик открывает шлюз. — Крылья могут пострадать.

Невесомость обнимает меня, подобно теплой воде. Доминик плывёт рядом, его движения точны и грациозны.

— Протяни руки.

Я повинуюсь. Он ловит мои пальцы, мягко тянет к себе. Мы начинаем вращаться, медленно, как две планеты на орбите.

— Ты… — Я цепляюсь за его плечи. — Ты сделал это специально.

Его губы касаются моего виска.

— Видел на часах, что ты очень переживаешь. Это правда?

Предпочитаю промолчать.

— Здесь нет «неправильных» движений, Лира. Только ты и я.

Бабочки окружают нас живым облаком. Одна садится мне на голову.

А после свет гаснет.

— Доминик?!

Его руки мгновенно обвивают мою талию, прижимают к себе. Где-то рядом раздаётся тревожный гудок.

— Не бойся.

Но я не боюсь. Его сердце, обычно такое тихое, сейчас бьётся чаще. Я чувствую, как гравитация снова перестает существовать и бабочки, которых потянуло вниз, также как и нас с Домиником, взлетают.

— Ты запрограммировал это, — догадываюсь я.

Тьма скрывает его улыбку, но я чувствую её по тому, как дрогнули его губы у моего уха:

— Мне нужен был предлог держать тебя так.

Я целую его первая.

В темноте. Среди маленьких мерцающих звёзд.

Вечером на столе в моей комнате лежит кристалл. Внутри — голограмма нашего «танца». И правда, в невесомости я выгляжу даже грациозно. На обратной стороне гравировка:

«Моей невесте. Спасибо.»

Я прижимаю его к груди и смеюсь.