Глава 20. Не по договору

Кто-то ругался шепотом.

Очень сердито.

И очень знакомо.

— Если вы еще раз скажете «потом», я велю связать вас клятвенной лентой и положить на соседнюю кровать, — говорил Савва. — Клянусь всеми травами, которые вы за последние дни сделали бесполезными.

— Савва, — ответил Радомир.

Голос был ниже обычного. Хриплый. Усталый. Но живой.

Я не открывала глаза.

Сначала просто слушала.

— Не «Савва», князь. Я еще терпел, когда вы рвались в башню. Терпел, когда вы пошли в подземный ход с открытым ожогом. Но отдать часть родового пламени, потом отказаться лечь и еще стоять у ее кровати всю ночь...

— Она могла не проснуться.

— А вы могли упасть рядом и составить ей компанию. Очень трогательно. Очень глупо.

— Я стоял не всю ночь.

— Верно. Иногда вы сидели.

Пауза.

Потом Радомир сказал:

— Как она?

Вот теперь шепот изменился.

Савва ответил не сразу.

— Жива. Это главное.

— Не увиливайте.

— Я не увиливаю. Я подбираю слова так, чтобы вы не пошли снова отдавать то, что у вас осталось.

— Савва.

— Силы истощены. Пепельная клятва вытянула слишком много. Ваше пламя вытеснило остаток, но оно не стало ее силой. Скорее... поддержало то, что могло оборваться. Ей понадобится время.

— Сколько?

— Я не пророк.

— Примерно.

— Недели. Возможно, месяцы до полного восстановления печати. И если вы оба снова решите полезть в древнюю купель, я уйду в монастырь. Там хотя бы люди падают от поста, а не от упрямства.

— Вы не уйдете.

— Не уйду. Но мечтать имею право.

Я попыталась вдохнуть глубже.

Боль отозвалась сразу.

Не резкая, как в купели. Другая. Плотная, усталая, будто тело долго держали на границе и только теперь позволили ему понять, насколько оно разбито.

Пальцы лежали на одеяле. Тяжелые. На запястье брачная печать пульсировала медленно и ровно.

Я пошевелилась.

Тишина стала мгновенной.

— Ясения?

Радомир оказался рядом так быстро, будто стоял не у окна, а прямо у кровати.

Я открыла глаза.

Комната была незнакомой.

Высокий потолок, темные балки, широкое окно с плотными шторами, камин у стены, кресло рядом с кроватью. Не мои покои. Не детское крыло. Не лекарская.

Слишком строгая, чтобы быть гостевой.

Слишком жилая, чтобы быть случайной.

— Где я? — спросила я.

Голос был слабый. Хриплый. Не понравился мне сразу.

Савва подошел с другой стороны и сразу приложил пальцы к моему запястью.

— В княжеском крыле.

Я повернула голову к Радомиру.

Он выглядел хуже, чем в моих последних воспоминаниях. Бледнее. Под глазами тени. Волосы убраны не так тщательно, как обычно. В черной рубахе, без камзола, с перевязью под воротом. И еще в нем было что-то другое.

Не внешнее.

Пламя.

Я раньше не понимала, насколько оно постоянно в нем присутствовало. Не видимое, нет. Но рядом с Радомиром всегда было ощущение силы, как у закрытой двери, за которой горит огромный очаг. Теперь этот очаг будто стал тише.

Не погас.

Но изменился.

— Вы принесли меня к себе? — спросила я.

— Да.

— Чтобы совет не достал?

— Да.

Савва фыркнул.

— И чтобы князь мог лично мешать лечению каждые полчаса.

— Савва, — одновременно сказали мы с Радомиром.

Лекарь посмотрел на меня.

— О, проснулась. Уже заступается. Хороший признак, плохая привычка.

Я хотела улыбнуться.

Получилось не сразу.

— Дети?

Радомир опустился в кресло рядом с кроватью. Не на край кровати. Не слишком близко. Он все еще помнил границы, даже после купели.

— Живы. Милада спала почти сутки. Проснулась утром. Говорит мало, но говорит. Савва говорит, пепельная вязь ушла.

— А Тихомир?

— Упрямится, спорит, требует пустить его к тебе каждые два часа.

— Значит, жив.

— Очень, — мрачно сказал Савва. — Я начинаю думать, упрямство у вас всех передается через брачную печать.

Я смотрела на Радомира.

— Сколько я была без сознания?

— Два дня.

Воздух застрял в груди.

— Два?

— Почти.

Савва поднес чашку.

— Пейте. Потом будете ужасаться.

Я выпила. Настой был горький, густой, с медовым привкусом, который не спасал его от лекарственной мерзости.

— Лавр? — спросила я.

Радомир не отвел взгляда.

— Под арестом.

Тело отозвалось слабым, почти болезненным облегчением.

— Где?

— В северной башне. Без доступа к печатям, перстням, бумаге, огню и людям, которых он мог бы убедить, что тюрьма нужна для их пользы.

Савва тихо сказал:

— Наконец-то точная формулировка.

— Перстень? — спросила я.

— В свинцовой шкатулке у Драгомила. Камень расколот, но пепельный след сохранился. Старшие подтвердили: через него держали клятву купели, часть связки с брачной чашей и старые воздействия на Миладу.

Я закрыла глаза.

Значит, доказательства есть.

Не сон.

Не мое толкование.

Не детский страх.

— А Клариса?

На этот раз ответил Савва, сухо и осторожно:

— Жива. В своих покоях под охраной. Дала показания.

Я открыла глаза.

— Против Лавра?

Радомир кивнул.

— Частично. Она признала, что передавала распоряжения по его просьбе. Сонный настой няне. Игрушку Миладе. Списки тех, кто имел доступ к детскому крылу. Но утверждает, что не знала о полном ритуале и смерти Аурики.

— Вы верите?

Он молчал несколько мгновений.

— Не полностью.

Хороший ответ.

Не удобный.

— А старшие?

— Им достаточно, что она признала свое участие в цепочке. Дальше будет отдельный разбор. Велена настояла, чтобы ее не отдавали Лавру и не позволяли совету замять дело как «дочернее послушание».

— Велена мне нравится.

— Она передала, что вы плохо выполняете предписание лежать, даже когда без сознания.

— Мы знакомы слишком мало для такой точной оценки.

Савва поставил чашку на стол.

— Все. Разговор окончен.

— Нет, — сказала я.

Он посмотрел на меня с таким возмущением, будто я оскорбила саму науку врачевания.

— Простите?

— Я хочу знать, что решил совет.

— Вы можете хотеть что угодно.

— Савва.

— Нет.

Радомир поднял руку.

— Ей нужно знать.

— Ей нужно спать.

— После.

— Князь, вы, кажется, забыли, что тоже мой пациент.

— Не забыл.

— Тогда ведите себя как человек, который хочет дожить до следующей перевязки.

Радомир посмотрел на него спокойно.

— Дайте нам несколько минут.

Савва открыл рот.

Закрыл.

Потом резко повернулся к Раданe, которая все это время стояла у камина так тихо, что я заметила ее только сейчас.

— Если они начнут спорить громче обычного, зовите меня.

Радана кивнула.

— Если начнут целоваться, тоже?

Савва замер.

Радомир посмотрел на нее.

Я почувствовала, как жар поднимается к лицу, и поняла: жива точно, раз могу смущаться.

Радана сделала самое невинное лицо в мире.

— Я уточняю как ответственная служанка.

Савва пробормотал что-то про этот дом, где порядочные люди не имеют шансов, и вышел.

Радана последовала за ним, но у двери обернулась ко мне. В ее взгляде было облегчение. Настоящее, глубокое. Потом она тоже ушла.

Мы остались вдвоем.

В комнате стало тише.

За окном стоял день. Не яркий. Серый, прохладный. Свет падал на край кровати и на руку Радомира, лежавшую на подлокотнике кресла. Я заметила: пальцы у него дрожат едва заметно.

— Вам плохо, — сказала я.

— Вам тоже.

— Это не ответ.

— Я жив.

— Это тоже не ответ.

Он посмотрел на свою ладонь, будто впервые заметил дрожь.

— Родовое пламя стало меньше. Савва говорит, тело еще привыкает. Велена говорит, часть старых печатей теперь придется держать не силой, а советом с теми, кто умеет читать.

— Со мной?

— Если захотите.

Я молчала.

Вот оно.

Если захотите.

Не «вы обязаны». Не «договор требует». Не «детям нужна ваша кровь».

Если.

Слово было маленьким, но после всего звучало почти опасно.

— Что решил совет? — спросила я.

Радомир откинулся в кресле.

— Старшие драконы признали клятвы Лавра недействительными. Все распоряжения, прошедшие через пепельную связку, приостановлены. Приказ о переносе Милады в восточную башню признан подозрительным до окончательного заключения, но Драгомил уже подтвердил: в подписи была сила моей крови без моей воли.

— Значит, вас не обвинят?

— Не в приказе.

— А в том, что доверяли Лавру?

— Это не нужно доказывать. Я сам сказал.

Я повернула голову на подушке.

— Где?

— В Белом зале. Перед старшими, советом и теми, кто остался слушать после купели.

— Что именно?

— Что моя вина не в смерти Аурики. А в том, что после ее смерти я позволил чужим документам заменить собственные вопросы. Что я доверил совету детей, когда должен был слушать их страх. Что дом Веренских будет пересматривать все решения, принятые после той ночи.

Я смотрела на него и не знала, что сказать.

Радомир Веренский, который в первую ночь говорил со мной как с договором, публично признал вину. Не преступление, которое можно было бы отрицать. Гораздо труднее: ошибку силы, доверия, отцовства.

— Вы потеряли часть власти, — сказала я.

— Да.

— Из-за меня.

— Нет.

— Радомир.

— Нет, Ясения. Не из-за вас. Из-за того, что власть, которую можно украсть через страх ребенка, подпись без воли и молчание мертвой женщины, уже была повреждена. Я просто перестал делать вид, что она целая.

Я закрыла глаза.

Не потому, что не хотела смотреть на него.

Потому что слова вошли слишком глубоко.

— Вы отдали пламя.

— Часть.

— Не поправляйте так, будто речь о куске хлеба.

— Не буду.

— Вы могли потерять больше.

— Мог.

— Вы спросили меня?

— Нет.

Вот теперь боль в груди стала другой.

Я открыла глаза.

— Почему?

Он не стал оправдываться.

— Потому что вы умирали.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который у меня был тогда.

— А если бы я не хотела жить такой ценой?

Радомир побледнел, но не отвел взгляд.

— Тогда я совершил бы еще одну ошибку.

Честно.

Слишком честно.

— И теперь?

— Теперь я прошу прощения не за то, что спас. За то, что снова выбрал без вашего согласия.

Я смотрела на него.

Комната была тихой. Слишком тихой для таких разговоров. Но, возможно, только в такой тишине они и могли прозвучать.

— Я не знаю, как это простить сразу, — сказала я.

— Я не прошу сразу.

— И не знаю, злюсь ли я.

— Имеете право.

— Не перебивайте меня правильными словами.

Он замолчал.

Я слабо выдохнула.

— Я благодарна вам за жизнь. И злюсь, что теперь эта жизнь связана с вашей потерей. И боюсь, что однажды вы посмотрите на меня и вспомните, сколько отдали.

— Не посмотрю.

— Вы не можете знать.

— Могу. Потому что отдал не долгом. Не наказанием. Не платой за вашу нужность. Я отдал, потому что хотел, чтобы вы жили. Даже если потом скажете мне уйти.

Я не ответила.

Он поднялся.

Сделал это медленно, будто тело не хотело слушаться. Подошел к окну и остановился там, где свет ложился на его лицо. Слабость стала заметнее. Но странно: без прежней огромной силы Радомир не стал меньше.

Он стал ближе.

— Когда вы поправитесь, — сказал он, — я подпишу для вас свободу от брачного договора.

Сердце ударило резко.

— Что?

— Долги вашего рода уже закрыты. Я распорядился. Не как выкуп. Как исправление того, что должен был сделать до свадьбы. Дом Острожских получит право на восстановление без условий. Если вы захотите уехать, вас никто не остановит.

Я не могла сразу говорить.

Слишком много всего поднялось внутри. Отец, пустой дом, договор, карета у ворот. Первая ночь. «Вы моя жена по закону». Все дороги, которые я считала закрытыми, вдруг снова появились.

— Вы отпускаете меня? — спросила я.

Он повернулся.

— Да.

— После всего?

— Именно после всего.

— А дети?

В его лице что-то дрогнуло.

Но голос остался ровным.

— Дети будут знать, что вы ушли не потому, что их бросили. А потому, что взрослые не имеют права держать любовью, долгом или виной.

Любовью.

Слово не было сказано прямо. Но оказалось рядом.

— А вы? — спросила я.

Он молчал.

Потом сказал:

— Я хочу, чтобы вы остались.

Слова были простые.

Без украшений.

И поэтому я поверила, что дались они трудно.

— Не ради печати, — продолжил он. — Не потому, что Миладе легче рядом с вами. Не потому, что Тихомир слушает вас. Не потому, что дом нуждается в Острожских. Ради себя. Я хочу видеть вас в этом доме утром. Хочу спорить с вами не из-за ловушек и советов. Хочу слышать ваш голос, даже когда вы говорите, что я снова ошибся.

Я попыталась усмехнуться.

Глаза почему-то защипало.

— Последнее вы получите часто.

— Я рассчитываю.

Он стоял у окна, но не подходил. Не давил близостью. Не пользовался моей слабостью, своей жертвой, детьми, браком. Ничем из того, чем можно было бы удержать.

— Я люблю вас, Ясения, — сказал он.

Тихо.

Так, будто не предъявлял право, а оставлял правду на столе между нами.

Мне стало нечем дышать.

Не от слабости.

От того, что эти слова не решали всего.

И именно поэтому были настоящими.

— Я не прошу ответа сейчас, — добавил он.

— А если ответ будет не таким, как вы хотите?

— Значит, я буду жить с ним.

— Вы умеете?

— Нет. Но научусь.

Я закрыла глаза.

Внутри было не одно чувство. Не чистая радость, как в сказках. Не исцеляющее тепло, которое сразу стирает все плохое. Там были обида, благодарность, страх, нежность, усталость, злость, желание протянуть руку и желание спрятаться от всего сразу.

И любовь.

Да.

Уже не получится назвать ее иначе.

Но любовь не отменяла то, что случилось.

Не стирала первую ночь. Не убирала отчеты о моей крови. Не возвращала Аурику. Не лечила детей мгновенно. Не делала Радомира безошибочным.

Она просто была.

Живая.

Неудобная.

Не по договору.

— Я останусь, — сказала я.

Он не двинулся.

Только пальцы на подоконнике сжались.

— Если вы сейчас скажете «ради детей», я попрошу Савву вас ударить чем-нибудь тяжелым.

— Не скажу.

— Я останусь не потому, что меня держит брачная печать. И не потому, что ваш дом нуждается во мне. И не потому, что Милада просила.

Голос дрогнул на имени девочки, но я продолжила:

— Если я останусь, то как женщина, чей голос имеет вес. Как хранительница, которую не используют вслепую. Как жена, у которой есть право сказать «нет» даже князю. И как мачеха, если дети сами когда-нибудь захотят дать мне это место. Не раньше.

Радомир слушал так, будто каждое слово было клятвой.

— Да, — сказал он.

— Не соглашайтесь так быстро. Это трудно.

— Я знаю.

— Вы будете ошибаться.

— Да.

— Я тоже.

— Да.

— И я не стану заменять Аурику.

— Никогда.

Это слово он сказал сразу.

Твердо.

Без тени сомнения.

— Ее портрет останется в детском крыле, — сказала я. — Ее имя не будет запретным. Милада и Тихомир имеют право помнить мать без страха, что этим ранят меня.

— Да.

— И еще. Если совет снова попробует решать за детей...

— Мы будем спрашивать детей там, где они могут ответить.

Я посмотрела на него.

— Мы?

Он впервые за весь разговор почти улыбнулся.

Не широко. Устало. Но по-настоящему.

— Если вы не против этого слова.

Я тоже улыбнулась.

Совсем немного.

— Пока нет.

Он подошел ближе.

Остановился у кровати.

— Можно?

Спросил не уточняя, чего именно.

Но я поняла.

И кивнула.

Радомир сел на край кровати, очень осторожно, будто боялся потревожить не только мои раны, но и то новое, что только что появилось между нами. Я протянула руку сама.

Он взял ее.

Брачная печать на запястье отозвалась теплом.

Не болью.

Не долгом.

Теплом.

— Я тоже люблю вас, — сказала я.

Слова вышли тихими.

Но он услышал.

Я увидела по его лицу.

Радомир закрыл глаза на миг. Потом поднес мою руку к губам, как тогда, перед советом. Только теперь в этом не было вопроса, который я не успела ответить.

Был ответ.

Мы сидели так недолго.

Потому что за дверью раздался голос Саввы:

— Если вы там спорите, я вхожу. Если не спорите, я все равно вхожу через десять ударов сердца.

Радомир не отпустил мою руку.

— Он всегда так?

— С вами — да, — ответила я.

— С вами тоже.

— Значит, заслужили оба.

Дверь открылась раньше десяти ударов.

Но вошел не Савва.

На пороге стояли Тихомир и Милада.

За их спинами виднелись Радана и Савва. Лекарь выглядел так, будто проиграл бой с двумя детьми и одной служанкой, но сохранил достоинство в виде нахмуренных бровей.

— Я говорил, что ей нужен покой, — сообщил он.

Тихомир ответил:

— Мы тихо.

— Ты сказал это, когда шел по коридору как молодой полк.

— Я не полк.

— Пока да.

Милада стояла рядом с братом в светлом платье. Бледная, с распущенными волосами, держащая в руках новую куклу с красной лентой. Запястье было перевязано чистой белой тканью. Лицо серьезное, глаза огромные.

Она смотрела на меня.

— Можно? — спросила она.

Одно слово.

Самое обычное.

И самое важное.

— Можно, — ответила я.

Радомир сразу поднялся, освобождая место. Но Милада не подошла к кровати сразу. Сначала посмотрела на отца.

Он сказал:

— Как хочешь, Мила.

Девочка кивнула и сделала несколько шагов.

Тихомир остался у двери, но я видела, как он напряжен. Он готов был броситься к сестре, если ей станет страшно. Просто теперь не мешал ей идти самой.

Милада подошла к кровати и остановилась.

— Больно? — спросила она.

— Уже меньше.

Она посмотрела на мою руку.

— Из-за меня.

— Нет.

— Из-за меня, — повторила она упрямо, и в этом упрямстве было что-то очень знакомое. Веренское.

Я осторожно повернула ладонь вверх.

— Милада, взрослые сделали тебе больно. А я решила помочь. Это не одно и то же.

Она нахмурилась.

— Но вы упали.

— Да.

— И спали.

— Да.

— Я звала.

Сердце сжалось.

— Я слышала не сразу. Прости.

Милада прижала куклу к груди.

— Я думала, вы уйдете.

Я вспомнила платок. «Останься».

— Я обещала остаться.

— Взрослые иногда обещают, а потом...

Она не договорила.

Не нужно было.

Радомир стоял у окна, совсем тихий. Эти слова били и по нему тоже.

— Я останусь, — сказала я. — Но не потому, что должна. Потому что хочу.

Милада смотрела долго.

Потом очень осторожно спросила:

— Сегодня можно мне остаться у вас до утра?

Савва сразу издал протестующий звук.

— Княжна...

Радана наступила ему на ногу.

— Ой, — сказала она ровно.

Савва замолчал.

Тихомир у двери быстро сказал:

— Я тоже останусь в кресле. Чтобы она не мешала.

— Чтобы я не мешала? — Милада повернулась к нему.

Он смутился.

— Ну... чтобы тебе не было страшно.

— Я не боюсь.

— Хорошо.

— Но останься.

— Ладно.

Радомир посмотрел на Савву.

Лекарь поднял руки.

— Нет. Я против. Категорически. Но если все равно никто не слушает, то хотя бы не трогать раны, не прыгать на кровати, не рассказывать страшные истории и не давать госпоже Веренской отвечать на сто вопросов.

Тихомир спросил:

— А на пять можно?

Савва посмотрел на него.

— На два.

— На три.

— Княжич, вы торгуетесь с лекарем.

— Значит, два с половиной?

Милада вдруг тихо рассмеялась.

Совсем коротко.

Сорванно.

Но это был смех.

В комнате все замерли.

Радомир отвернулся к окну слишком резко. Радана прижала ладонь к губам. Савва сделал вид, что проверяет склянку. Тихомир смотрел на сестру так, будто она только что зажгла солнце в ладонях.

Милада испугалась внимания и спряталась за куклу.

Я сказала как можно спокойнее:

— Два с половиной вопроса — это справедливо.

Тихомир кивнул очень серьезно.

— Тогда первый. Вы правда останетесь?

Я посмотрела на Радомира.

Потом на детей.

— Да.

— Второй, — сказал он. — Вы будете теперь жить в этих покоях?

Радомир кашлянул.

Савва очень заинтересовался потолком.

Я почувствовала, что краснею.

— Это относится к половине вопроса, — сказала я.

— Почему?

— Потому что ответ пока обсуждается.

Тихомир подозрительно посмотрел на отца.

— Вы опять не договорились?

Радомир ответил спокойно:

— Мы договорились, что Ясения сама решит, где ей удобно.

Мальчик помолчал.

Потом кивнул.

— Нормально.

От него это звучало как высокая похвала.

Милада поднялась на цыпочки и положила куклу на край моей кровати.

— Она тоже останется.

— Конечно.

— И красная лента.

— Обязательно.

Она посмотрела на меня снизу вверх.

— Вы не мама.

В комнате снова стало тихо.

Не страшно.

Важно.

Я ответила:

— Я знаю.

— Мама — Аурика.

— Да.

— Но вы... — Милада нахмурилась, подбирая слово. — Вы рядом.

Я почувствовала, как в горле стало тесно.

— Да, Мила. Я рядом.

Она кивнула, будто именно это и хотела проверить.

Потом осторожно забралась на край кровати, свернулась у моей стороны, не задевая раненую руку, и положила голову на подушку рядом. Тихомир сел в кресло, пытаясь выглядеть так, будто его сюда приставили охранять, а не потому, что он тоже боялся уходить.

Радомир стоял у окна и смотрел на нас.

Я видела его лицо.

И впервые в нем не было только вины.

Там была боль. Усталость. Нежность, с которой он еще не умел обращаться. И осторожная надежда, почти невозможная после всего, что случилось.

— Радомир, — сказала я тихо.

Он подошел.

— Да?

— Вам тоже нужен покой.

Савва оживился:

— Наконец в этой комнате появился разумный человек.

Радомир посмотрел на кресло у другой стороны кровати.

— Я посижу.

— Это не покой.

— После последних дней — почти.

Я не стала спорить.

Милада уже закрывала глаза. Тихомир держался из последних сил, но тоже клевал носом. Радана подложила ему под спину плед. Савва бурчал, но огонь в камине поправил сам, чтобы в комнате было теплее.

Ночь пришла тихо.

Без пепла.

Без тревожного колокола.

Без шагов у тайной панели.

Я лежала, чувствуя рядом легкое дыхание Милады, присутствие Тихомира в кресле, тепло Радомира у другой стороны кровати и ровный стук брачной печати на запястье.

Еще ничего не было просто.

Лавра ждал суд. Кларису — правда, которую ей придется сказать до конца. Детей — долгий путь из страха. Радомира — жизнь без прежней неуязвимой силы. Меня — выбор, который нужно будет подтверждать не словами, а днями.

Но впервые с того вечера, когда меня привезли к воротам красного замка как долг по договору, я не чувствовала себя вещью, поставленной в чужой дом.

Я была здесь.

Не потому, что меня привезли.

Потому что осталась.