ШЁЛ ДВАДЦАТЬ СЕДЬМОЙ год мертводня в державе Вечного Короля, и убийца его всё ещё ждал смерти.

Убийца стоял в последний раз у узкого окна, глядя на восход. Татуированные руки были сцеплены за спиной, запятнанные кровью новой и старой; принцев, и императриц, и королей. Покой его стоял высоко в пределах разбитой башни, исхлёстанной бурей, что пронеслась над миром. Дверь за его спиной больше не была заперта, точно тайна.

Как и его сердце.

Со своего места убийца разглядывал фигуры внизу, глаз его был серым, как буря наверху. Дикие волынки звенели на ветру, и пожары полыхали в горько-безотрадной буре, храбрые воины устилали плиты пеплом извергов, что звали эту крепость домом. Их приход был предвестьем, что сотрясло мир, как не мог бы никакой земной гром, и их прибытие знаменовало конец эпохи. Царства чудовищ. Смерти дней.

— Готов?

Он обернулся на её голос, уже улыбаясь, прежде чем увидел её в дверях, волосы цвета летнего пламени. Феба глядела на него золотыми глазами, песнь шрамов на её коже. Но казалось теперь, что та песнь была не о боли, но о торжестве; всякая капля крови, что она отдала, всякая рана, что претерпела, высекали её в женщину, которую он обожал.

— Ты прекрасна, — вздохнул он.

— Тебе повезло, — прорычала она.

Она имела в виду — повезло остаться в живых, разумеется. Даже теперь он видел страх, что она чувствовала, отпуская его в логово этого чудовища без неё. Но, когда она скользнула к его боку и поцеловала его губы, сладкая, и тёплая, и мягкая, он заключил её в объятия и выдохнул в её волосы:

— Это так.

— Ну же, — пробормотала она, встретив его взгляд. — Кончай киснуть, мужик. До Лунного Трона мили и месяцы, и чем раньше выйдем, тем раньше доберёмся.

— Странно.

Он вздохнул, оглядывая комнату в последний раз. Старый ковёр из овечьей шерсти, укрывавший пятна крови. Очаг, лишённый огня. Два старинных кресла, расставленных вокруг маленького стола, где началось его сказание, годы назад, как казалось теперь. Они пытались сделать его удобным, хоть угодник и знал эту тюрьму такой, какой она была. И всё же…

— Я буду скучать по этому месту.

— А я нет.

Феба сжала его руку.

— Идём. Она будет ждать.

Обняв её за талию, он позволил увести себя вниз по вьющейся лестнице, прочь от места своих преступлений. Благоухание крови висело над залами внизу, точно дым, и казалось, что Суль-Аддир и её дивные фрески всё ещё отдавались эхом песен битвы и криков. Габриэль покачал головой, на миг закрыв глаз, гадая, избавится ли он когда-нибудь от них по-настоящему. Феба стиснула его крепко, выведя его во двор, и запах крови был сметён поцелуем ярких горных ветров. Но он взглянул тогда на небо — солнце всё ещё было тёмным, небеса всё ещё тяжелы, как его дважды разбитое сердце.

— Выглядишь как тридцать миль разбитой дороги, старик.

Он улыбнулся, когда Лаклан зашагал через укрытый снегом двор, поймал его в сокрушительные объятия. Когда его старый ученик поднял его и выжал дыхание из его лёгких, он вздохнул:

— Так и чувствую себя, молодокровка.

Лаки опустил его и приподнял бровь, глянув на Фебу, что лишь фыркнула.

— Он дуется. Не любит побеждать. Жаловаться-то не на что.

Он шлёпнул её по заду, нахмурившись.

— Оставь меня в покое, женщина.

Она шлёпнула его в ответ, глаза в огне, поцеловала его, хвост обвился вокруг его бедра.

— Никогда.

— Идёшь обратно к Лунному Трону с остальными? — спросил Лаклан.

— Oui, — кивнул Габриэль, глубоко вздохнув. — Долгий путь впереди. Лучше выходить.

— Если могу соблазнить тебя на крюк… — Лаклан смущённо почесал затылок. — Моя невеста официально просит удовольствия твоего общества, шевалье.

— Удовольствия? — фыркнула Феба. — Она ведь с ним встречалась, нет?

Габриэль нахмурился.

— И чего же баронесса де Леон от меня хочет?

— Наше дитя скоро родится, — ответил Лаклан. — Того и гляди появится на свет к тому времени, как я вернусь в Город Львов.

— Я знаю, чем ты пожертвовал, чтобы быть здесь, брат. — Габриэль сжал его плечо. — Тебе моя вечная благодарность, да и всего мира в придачу.

Лаклан отмахнулся от благодарности, встретив глаз Габриэля и вздохнув.

— Шарли просила, чтоб ты стал крёстным дитяти.

— Крёстным? — моргнул Габриэль. — Я?

— Я ей сказал, тебе будет неинтересно. — Лаки пожал плечами. — Она велела спросить.

Габриэль глубоко вздохнул, вновь обратив лицо к небу. Как и на солнце наверху, тень всё ещё лежала на нём, тяжёлая и холодная. Он подозревал, что раны его никогда не заживут вполне; что иных кусков его просто всегда будет недоставать. Но, взглянув на Фебу подле себя, он вновь вспомнил её слова — что ни один человек не целостен в одиночку. Что мы не сотворены сломанными, но рождены сломанными. И всё же, если мы благословенны, если мы храбры, мы можем найти тех немногих, чьи края сходятся с нашими собственными. Точно куски одной головоломки или осколки одного разбитого клинка. Тех людей, что на свой сломанный лад делают наш сломанный край целым.

И потому он встретил глаза своего старого ученика.

И он кивнул.

Он всё ещё силился вдохнуть в объятиях Лаклана, когда знакомый голос заговорил позади.

— Осторожнее, а Краег. Ты ревёшь так, что мёртвых разбудишь.

— Боже, будем надеяться, что нет, — сказал другой.

Лаклан опустил Габриэля, оглядывая пришедших сияющими глазами.

— Рад тебя видеть, дрочила, — улыбнулся он. — Славно бился.

— И тебя, малец-оруженосец, — ответил Аарон. — А как же.

Двое обнялись, смеясь, и Батист обвил обоих своими большими руками. Феба смахнула слезу с глаза, когда Габриэль присоединился, едва способный вместить их всех в свои объятия. Он был человеком, что сразил Вечного Короля. Освободил народы. Вырезал своё имя на страницах живой истории собственными серебряными руками. И всё же он гадал в тот миг, что он, чёрт возьми, сделал, чтобы заслужить таких друзей.

Он утёр щёки рукавом, густо шмыгнув.

— Поедете с нами к Лунному Трону? — спросил он.

Батист закусил губу, покосился на мужа.

— Ну, вообще-то…

— Мы подумали, что могли бы остаться здесь, Габриэль, — сказал Аарон.

Сердце Габриэля упало при этом, но Батист шагнул в брешь.

— Зюдхейм — моя родина, — сказал он. — Но Аарон её толком и не видел. А всё, что у нас было в Нордлунде, сгинуло, так что… мы подумали, что могли бы начать заново здесь, Габ. Отстроить, как мы делали с Авелином. Не осталось в живых никого другого, чтобы поддерживать это место. У всего есть свой конец, но жаль было бы дать такой красоте угаснуть без боя.

Аарон взял руку мужа и поцеловал её. И, хоть Габриэль и знал, что Батист говорил тогда не о замках, он всё же поймал себя на улыбке, оглядывая эти залы, что братья его могли сделать домом.

— Лорды Суль-Аддира, — сказал он. — Звучит недурно.

— И впрямь.

Все обернулись на тот голос, и Габриэль почувствовал, как сердце его вспыхивает огнём. Она стояла на верху замковых ступеней в длинных тенях, отбрасываемых удушенным солнцем, но всё же сияла, точно ангелы. Длинные белые волосы вились на ветру, глаза синие, как давно утраченные небеса, щёки тронуты румянцем от кусачих ветров. Она казалась самим образом Мишон, возрождённой, что ведёт верных к победе. Девушка, что командовала армиями. Покоряла империи. Красная Длань Господня. Но для него она была такой, какой была всегда, — символом всего, что ещё было добрым и светлым в этом мире.

Девушка, что спасла его.

Она сошла по ступеням и обвила его руками.

— Диор, — выдохнул он.

— Папа́, — вздохнула она.

— Хорошо видеть тебя, родная.

— Я скучала.

— Знаю. Прости, что мне пришлось уйти.

— Ты вернулся.

— Всегда.

Она медленно отстранилась из его объятий, глядя снизу ему в глаз, коснувшись новых шрамов на его щеке своей израненной рукой. Он видел боль в ней — боль за него, — что она не сумела это исправить. Но, по правде, у всех них были теперь свои шрамы. И в конце концов ни одной из тех ран не хватило, чтобы оборвать их историю.

— Я в порядке, — сказал он ей. — Буду в порядке.

— Точно?

— Сладчайшая Дева-Мать, оставь его в покое, любовь моя.

Диор усмехнулась, обернувшись к замковым дверям.

— Ты мне не указ.

Рейн а Мэргенн сошла по ступеням в налатнике изумрудной зелени, разноцветный взор искрился. Поймав возлюбленную в объятия, она поцеловала её лоб, её глаза, её губы.

— Ты не можешь починить всё, Диор, — пожурила она.

— Я могу попытаться, — ответила девушка.

Они поцеловались вновь, мягче и слаще, в безопасности друг у друга в объятиях. Их разлука — ещё одна уловка, чтобы купить жалость, и милость, и время. Ещё одна прекрасная, трагичная ложь в истории, что полнилась ими. Но Аарон взглянул тогда в небеса, голос его был тоскливым шёпотом.

— И всё же, после всего этого…

Улыбка Габриэля опала, и, как его брат, он вновь взглянул на небо. Они столь многим рискнули. Бились столь яростно. Потеряли почти всё. Он не был уверен, чего ждал, — какой-то вспышки света, или великого раската грома, или длани самого Бога, что протянется вниз раздвинуть ту почерневшую завесу на его небесах. И всё же, даже с мёртвой Марго, со старейшими прочих линий, разорванными на куски, та тьма всё ещё медлила наверху.

Он гадал, не был ли это некий последний обман со стороны Морганы, посмеявшись про себя над горькой иронией. Лгать столь полно, чтобы разыграть эту игру, выиграть эту партию, лишь чтобы под конец быть сблефованным прочь от банка.

Вот была бы потеха.

А затем…

— Габриэль!

Крик отдался эхом по двору, звук быстрых шагов отозвался по укрытому снегом камню. Он поднял взгляд на укрепления и увидел свою сестру, что мчалась по боевому ходу, стремительная, как зимние ветра. Пока он смотрел, Селин прыгнула с зубцов, размытое пятно багряного и полуночной сини, и приземлилась в снег, точно упавшее пёрышко. Без паузы она была на ногах и бежала, чёрные глаза распахнуты, вновь крича:

— ГАБРИЭЛЬ!

— Селин?..

— ГАБРИЭЛЬ!

Она едва не врезалась в него, когда добежала, брат остановил её, Диор глядела на неё со страхом в бледно-голубых глазах.

— Селин, что…

— Смотри! Гляди!

Закатав рукав до локтя, Селин вскинула руку к небу. Тени во дворе были длинны, но удушенное солнце всё же подкрадывалось выше, анемичное свечение слабо сочилось сквозь покров туч. И, вытянувшись во весь рост, Селин коснулась рукой того порога света мертводня.

Ничего не случилось.

Ничего не изменилось.

Лаклан взглянул на Аарона, Рейн на Диор, морщинка омрачила лоб Габриэля.

— Селин, какого хре…

— Погоди, — прошипела она. — Погоди.

И они погодили, переглядываясь, ветер стонал сквозь зубчатые скалы вокруг них. Мгновение тянулось к вечности, тишина стала тяжела, как серебряная сталь. И как раз когда всё терпение было потеряно, когда норов Габриэля наконец поднялся к горлу и отповедь вскипела за зубами…

— Ебать, — прошептала Феба.

— мой, — вздохнула Диор.

— рот, — выдохнул Габриэль.

Он сощурился, не смея верить даже после всего этого, взгляд прикован к бледной руке Селин, поднятой в никчёмный солнечный свет. Но от её бессмертной плоти он видел это теперь, шепча в изумлении, пока крохотные струйки поднимались с её кожи.

— Дым…

— Солнце, — выдохнула Диор. — Оно ярче.

Сестра встретила его взгляд, кровавые слёзы в её ресницах.

— Начинается, — прошептала она. — Конец.

— Великий Спаситель, — прошептал Батист, осенив себя колесом.

Тишина длилась ещё мгновение, потрясённая и сбитая с толку. Но Лаклан тогда вскрикнул, нечто между воплем и сдавленным рыданием. С рёвом он схватил Аарона в захват, ревя, пока ловил Габриэля свободной рукой. Лёд неверия трескался теперь, сладкое тепло яви укоренялось, огонь зажёгся в животе Габриэля и сиял в глазах Фебы. Повсюду вокруг него люди обнимались, плакали, ревели, Батист стоял, раскинув руки, и выл в небо, Рейн оседала на колени, лицо обращено к небесам, пока слёзы катились по её щекам.

Габриэль ухватил сестру за плечи, глядя ей в глаза, ловя ртом воздух, сердце, точно гром, всё ещё не смея верить. С криком Селин бросилась на него, едва не раздавив его рёбра в объятии, целуя его щёки и встречая его взгляд.

— Мы сделали это, — сказали оба.

Диор обрушилась на них, плача, ревя, и вся боль, вся жертва, все мили, ложь, кровь, потеря были оправданы в тысячу раз. Габриэль держал её крепко, хватая Фебу, Аарона, всякого, кто близко, и не хватало рук для радости в его сердце.

Боже Всемогущий, они сделали это…

Селин глядела на него, кровавые слёзы в её глазах. Он видел там неуверенность, слабейший след страха в рассвете. Но с улыбкой он заключил младшую сестру в объятия, встав меж ней и восходящим солнцем. Он не ведал, что станет с ней в эти новые и более светлые дни. Но он знал, что они встретят это вместе.

Всегда в меньшинстве. Никогда не слабее.

— Я думал…

Лаклан покачал головой, глядя в небо в недоумении.

— Понятия не имею, чего я ждал. Какого-то раската грома или…

Габриэль улыбнулся, встретив глаза Диор.

— Длани Божьей.

— В этом есть свой смысл, — сказал Аарон, Батист в его объятиях. — Двадцать семь лет та тьма извергалась в небеса Тальгоста. Весь тот яд не исчезнет просто так за один день. Должно пройти время, чтобы раны зажили.

— Но они заживут, — ответил Габриэль. — Все раны заживают.

Диор улыбнулась Рейн.

— А завтра будет ещё ярче.

Габриэль почувствовал их тогда, почувствовал их обеих — ту часть своих ангелов, что никогда не умрёт. Он ощутил призрачный вес в своих пустых ножнах, серебряную песнь в своей голове. Живи Ради Меня. И он прошептал слова, что любовь его подарила ему столь давно. Истину, что связывала их и поныне.

— Сердца лишь ушибаются. Они никогда не разбиваются.

Он поцеловал лоб Фебы, держа её крепко, пока слёзы катились по его щекам. Диор обвила руками их обоих, Рейн теперь присоединилась к ней в том кругу тепла, столь близком к дому, как только он мог знать. Диор взглянула на солнце, голос мягок, как дым.

— Как думаешь, сколько это займёт?

— Не знаю точно, — ответил он.

Небо наверху было уже не столь тёмным, как грех.

Горизонт — не столь красным, как губы его госпожи в последний раз, когда он её целовал.

Габриэль провёл большим пальцем по своим пальцам, по буквам, выведенным под костяшками.

— Но у меня есть терпение.

КОНЕЦ