МАРГО, ИМПЕРАТРИЦА ВОЛКОВ и Людей, читала.

Жан-Франсуа стоял в покоях своей матери, сцепив руки за спиной, глядя из высокого окна в бурю. Покои Императрицы стояли на вершине высокой башни, открывая орлиный вид на Суль-Аддир, но могучую крепость внизу всё же трудно было разглядеть. Снега падали неустанно, гром сотрясал фронтоны высоко над его головой. И, хоть сумерки уже близились, по правде, этот день не мог закончиться достаточно скоро.

Императрица Марго стояла, окружённая малым легионом служанок, что помогали великой Приорессе Пастырей одеться. С полдюжины вплетали в её безупречные косы сверкающие самоцветы. Ещё шестеро затягивали шнуровку её великолепного платья, трио красавиц убирали пальцы и горло Императрицы золотом.

Но сама Марго читала.

Стремительно, точно крылья колибри, она переворачивала страницу за страницей летописи Жан-Франсуа, временами останавливаясь полюбоваться его искусными набросками. Когда она достигла смерти Вечного Короля, Жан-Франсуа услышал, как его мать вздыхает, и он гадал, всё ли она ещё им недовольна. Но при закрытии последней страницы Жан-Франсуа ощутил ликование, когда мать обернулась к нему и медленно склонила голову.

— Хорошо сработано, Жан-Франсуа. Право, хорошо.

— Это не тот ключ, на который ты надеялась, — отважился он. — Нет в истории Грааля секрета, которым мы могли бы склонить колено Приората.

— Напротив, маркиз, это именно то орудие, что нам нужно. То, что Воссы растратили свои легионы вместе со своим Первым, примечательно. То, что они искали создать высококровок, не поделившись тем знанием с прочими линиями, — повод для дальнейшего недоверия. А то, что величайший из них претерпел конец столь позорный, умаляет их в глазах всех нас. — Марго покосилась на свой будуар — окровавленные простыни стягивали с её ложа. — Драйганн доказал свою покорность нашим желаниям. А у Кариима уже есть тяжба за земли с Железносердами. Если не увеселениями этого вечера, то знанием, что ты собрал, Паука можно будет склонить на нашу сторону.

Губа Марго мягко изогнулась.

— При всём её яде Кестрел слаба.

Обернувшись, Императрица Волков и Людей медленно прошла по своему покою, служанки следом. Она была на фут ниже маркиза, и всё же вечно Жан-Франсуа чувствовал себя дитятей в её тени. Но, когда она взглянула на него снизу, её накрашенные губы изогнулись в лёгкой улыбке.

— Ты угодил мне.

Она обхватила его щёку, чёрные глаза блестели.

— Сын мой.

— Мне величайшая радость слышать это, матушка.

— И всё же у тебя вид девы в трауре?

Жан-Франсуа покосился на свою летопись на комоде Императрицы.

— Сказание было долгим. Быть может, я просто устал, но признаюсь, оно… отчасти меня тронуло, Императрица.

— Ты чувствуешь нечто к нему. К ним.

— Как и всякий, кто прочтёт их историю, верно?

— Волк не тревожится о бедах червя, маркиз.

Жан-Франсуа склонил голову.

— Ваша Милость всегда говорит мудро.

— Ты так молод, Жан-Франсуа, — вздохнула она. — И, по правде, я обожаю тебя за эту слабость. Но не тревожься, любовь моя. Всякая приязнь к Габриэлю де Леону скоро угаснет, уверяю тебя. Последние впечатления держатся дольше всего, и умрёт он не смертью льва, но пса.

Марго покосилась на песочные часы на своём шкафу.

— К слову, не пора ли тебе заняться приготовлениями? Убийство столь великого и благородного героя, верно, заслуживает смены наряда? Негоже опаздывать.

Марго обернулась обратно к своим служанкам, подняв руку, ещё не убранную золотом.

— До казни, маркиз.

— Моя Императрица.

С поклоном Жан-Франсуа удалился из покоев матери, ни разу не показав спины. В коридоре снаружи ждал верный Дарио, руки сцеплены, глаза опущены.

— Какие вести, любовь моя? — спросил Жан-Франсуа.

— Льва вернули в его камеру, господин. Но люди Императрицы прибыли почти в тот же миг, как мы его заперли.

— Готовят его к концу, полагаю.

— Вы будете присутствовать, господин?

Жан-Франсуа втянул нижнюю губу, в раздумье.

— Идём, — наконец сказал он. — Одень меня.

Двое двинулись через королевское крыло, мимо портретов, что писал Жан-Франсуа, вниз по величавым и вьющимся лестницам и через обширные залы Суль-Аддира. Хоть солнце ещё не пало, он слышал тихие голоса, стремительные шаги, бьющиеся крылья, что говорили ему: двор Марго уже начал подниматься. Казнь величайшего героя державы и последнего дитяти величайшей линии чудовищ, что знал этот мир, повергла замок в тихое смятение, и Жан-Франсуа уже видел птенцов, что пробирались сквозь тенистые залы, снуя, точно крысы, дабы не упустить лучшего места.

— О! Красавчик.

Слова были мягки, как пух подушки, и сладки, как яд, и пустили дрожь по коже Жан-Франсуа. Оглянувшись, он нашёл Кариима, Приора Илон, что глядел на него с крохотной улыбкой на тёмных, пышных губах. Он только что ступил из роскошной опочивальни, увитый ароматом свежей крови. Тёмные косы, убранные золотом, ниспадали на плечи, широкие, как небеса. Сюртук его был также золотым, мятый бархат, тот золотой змей с глазами-опалами вколот в его белый шёлковый платок.

— Какая отрада, — улыбнулся Паук, — вновь взирать на тебя.

Тихий смешок повлёк глаза Жан-Франсуа к фигуре под руку с Пауком.

— Поосторожнее, милый Кариим, — предостерегла Кестрел. — Надавишь чуть сильнее — и этот безмозглый щенок в тебя влюбится.

— Вот уж было бы ужасно.

Холодная улыбка изогнула губы Кестрел, но и намёка на неё не достигло её глаз, пока она сверлила взглядом Жан-Франсуа. Железная Дева стояла подле Паука, бледная рука продета сквозь его. Кестрел не носила нынче доспеха, облачённая вместо того в шёлковое платье, чёрное, как волосы, струившиеся по её обнажённым плечам. Покрой платья был рискованным, ныряя низко и облегая туго, и, несмотря на его хлад, Жан-Франсуа вынужден был признать тёмную красоту Приори.

— Дама Кестрел. — Он поклонился, сглотнув. — Лорд Кариим. Удовольствие, как всегда.

— Не столь большое, каким могло бы быть, — вздохнул Паук. — Но всегда есть нынешняя ночь, юный маркиз. Молви, окончены ли труды твои пред прекрасной и благородной твоей родительницей?

Нутро Жан-Франсуа скрутило, его чувства совершенно захлестнуло, пока Приор Илон ткал свои шёлковые паутины. Но боль в его чреслах не утихала, язык его стал сух, как пыль.

— Они окончены, мой лорд, но…

— Идём, Кариим. — Взор Кестрел был чёрным льдом, когда она глубже скользнула на руку Паука. — Солнечный свет угасает, и час падения де Леона близится. Полдюжины родичей, да короля в придачу, потеряла я от зубов того пса и его жалкой сестры. Всей крови империи я не отдала бы, чтобы упустить хоть единую секунду их страданий.

Жан-Франсуа склонил голову, пробормотав:

— Мои соболезнования, дама Кестрел. За убийство вашей родни, да и короля.

— Не сочувствие — моё желание, маленький Пастырь. Но возмездие.

Кестрел сжала крепче руку Приора Илон.

— Идём.

Кариим подмигнул Жан-Франсуа, позволив увести себя прочь под руку Девы. Жан-Франсуа обернулся, направился к лестнице, что вела наверх к его покоям, и остановился столь внезапно, что Дарио врезался ему в спину.

— …Господин? — прошептал парень.

— Дама Кестрел?

Дева помедлила, обернувшись с бровью, выгнутой в холодном вопросе.

— Простите, Приори. Но… то, что вы сейчас сказали… — Жан-Франсуа облизнул губы, тяжело сглотнув. — Полдюжины родичей? Полагаю, формально Габриэль де Леон лишь помог Диор Лашанс убить Принца Дантона, но…

— Кровь брата Дантона пятнает руки и Льва, и его сестры столь же верно, как и кровь сестры Морганы. Шестеро, моих собратьев, сражены их сплетёнными усилиями.

— …Стало быть, вы не вменяете Селин в вину смерть Пейшенс?

— Терпение достигло конца, несомненно. Но его убийца — ты, маленький Пастырь.

— Я говорю о Пейшенс де Леон, Приори.

Кестрел моргнула.

— Пейшенс де Леон погибла со своей потаскухой-матерью в убогом маяке у побережья Алете. Кара, причитавшаяся за дорогую сестру мою Лауру.

— Oui, но после…

Железная Дева взглянула на летописца так, будто он был чокнутый.

— После? Её хорошенькую голову отец мой оторвал от тела, а её девственную кровь скормил земле. Четыре года гнила она в объятиях холодной земли, маленький Пастырь. О каком «после» ты говоришь, если не о пире для червей?

— Я…

— Пейшенс де Леон мертва.

Колокола начали звонить, отдаваясь эхом в великих стропилах наверху, — мрачная пародия на собор, что созывает верных к мессе. С тихим фырканьем Железная Дева отпустила летописца, шагнув теперь к казни под руку с Пауком, шаги её участились, дабы не упустить и мгновения мучений Чёрного Льва.

С кружащейся головой, со скачущими мыслями Жан-Франсуа поднялся в свои покои. Захлопнув дверь за спиной, вампир принялся расхаживать взад-вперёд в темноте.

— Господин? — спросил Дарио. — Мне одеть…

— Замолчи, — отрезал он, вскинув руку. — Просто замолчи, дай мне подумать…

Жан-Франсуа продолжал расхаживать, ум его был теперь бурей. Руки его были стиснуты в кулаки за спиной, сапоги звенели по холодному камню. Дарио коснулся химического шара на его столе, бросив тусклый свет в опочивальню, тени растянулись под ним. Мыши в стеклянном террариуме пищали, маленькие Марсель и Дэвид в ярости оттого, что их разбудили.

Бледный мотылёк вылетел из какого-то тёмного угла, кружа вокруг шара.

— Господин, что не так? — прошептал Дарио.

— Он солгал.

Летописец покачал головой, рыча.

— Разве ты не видишь? Де Леон солгал мне!

— Быть может, шевалье ошибся…

— Ошибся? — взревел Жан-Франсуа, обернувшись к парню. — Ошибся в том, что его единственная дочь — родня, а не труп? Ты с ума сошёл, парень?

Тот бледный мотылёк взмыл, кружа теперь вокруг головы испуганного парня.

Жан-Франсуа провёл рукой по волосам, страх бурлил в его животе.

Он это проглотил.

Видит Бог, он проглотил это целиком.

И, хуже того, он повторил это своей Императрице.

— Я ему поверил, — прошипел он. — Я его пожалел. Дрожь, слёзы, Боже Всемогущий…

Он остановился тогда, прошептав:

— Если он солгал о собственной дочери… о чём ещё он солгал?

— Он много пил. Быть может…

В ярости теперь, летописец метнулся через комнату, впечатав Дарио в стену.

— Он обманул нас, дурень ты этакий! Ты слышал Кестрел. Пейшенс де Леон умерла четыре года назад! Вечный Король оторвал ей, мать его, голову прямо у него на глазах; сколько океанов вина пришлось бы выпить её отцу, чтобы это забыть?

Дарио стиснул зубы, не ответив. Вновь тот бледный мотылёк бился о щёку парня, почти настойчиво теперь. И с рыком летописец схватил и раздавил его в ладони.

— Нет, н…

Дарио вздрогнул, прикусив язык, лишь бы не вскрикнуть. Жан-Франсуа дал останкам упасть, смахнув пыль изломанных крыльев с ладони, глаза его сузились.

— Это всего лишь мотылёк, парень.

— …Он был красивый.

Раб слабо улыбнулся, погладив щёку вампира.

— Я люблю красивое.

Дарио склонился ближе, губы скользнули по губам Жан-Франсуа, но летописец отстранился.

Мысли бурлили.

Ум нёсся вскачь.

Мотылёк.

Белый мотылёк.

Бьющийся о химический шар в камере де Леона.

Той же породы, что кружил вокруг шара в темнице Лиат.

Той же породы?

Жан-Франсуа моргнул.

Или тот же мотылёк?

Нет, нет, де Леон раздавил белого мотылька в своей камере, в ночь, когда мы впервые говорили.

Но… могло ли то быть напоказ?

Он представил то существо теперь, что без устали билось хрупкими крыльями о стекло, пока он, и угодник, и Лиат говорили. Чертило те бесплодные круги снова и снова…

Но были ли они бесплодны?

Или… чертило ли оно послания по одной мучительной букве за раз, в точности как делала Лиат в темницах Дун-Мэргенна на коже…

— Лашанс.

Белый мотылёк.

Белый волк.

— Лашанс, — прошипел он снова.

Он взглянул на Дарио, парень тяжело сглотнул.

— Господин?

— Где, ты сказал, Николетта тебя нашла?

— На дороге в Зюдхейм, господин. После того, как она покинула Тальгост.

Жан-Франсуа шагнул вперёд, толкнув раба обратно к стене. Глаза парня были камнем, лицо его — маской; но так близко Дарио не мог вполне скрыть гром своего пульса, запах своего пота, поднимавшийся мягко с той гладкой, тёплой кожи.

Губы Жан-Франсуа отползли от клыков.

— Ты тоже лжёшь.

Парень сорвался, внезапно, свирепо, пнув вампира в грудь и отбросив его обратно на стол. Террариум разлетелся, стекло и мыши полетели, когда раб выхватил знакомый сребростальной кинжал из сапога.

И с рыком «Дарио» бросился на грудь летописца.

Жан-Франсуа не был воином, не был ветераном битв, тяжко выигранных. И, хоть Дарио и казался мягчайшим, сладчайшим парнем, вампир увидел в нём теперь ярость безграничную. Он вскрикнул, когда сребростальной кинжал вонзился ему в грудь, всего в нескольких дюймах от сердца. И с рыком он отбил парня прочь.

— Стой, — выплюнул он. — Твой господин прика…

Дарио был на ногах в мгновение ока, клинок вскинут в кулаке. Жан-Франсуа не мог понять — парень пил его кровь каждую ночь неделями, он должен был быть порабощён десятикратно. И всё же он метнулся через опочивальню с убийством в глазах…

Двое встретились, нож вонзился Жан-Франсуа в плечо. Рухнув на пол, летописец замолотил руками, в отчаянии, задыхаясь, пока его когти рассекли прекрасное лицо Дарио от подбородка до лба. Кровь брызнула, парень выругался, провернув нож в плоти Жан-Франсуа.

— Прекрати это!

Бранясь, шипя, летописец бился, наконец схватив запястья парня и придавив их к камню.

— Прекрати! Стой, я приказываю тебе!

Дарио рассмеялся, сплюнул полный рот крови в лицо Жан-Франсуа.

— Пошёл ты. Господин.

Жан-Франсуа нахмурился, пока парень бился, осознание медленно укоренялось.

Всякий, кто отведал её крови, был невосприимчив к порабощению.

И летописец понял тогда. Кому этот парень на самом деле служил.

— Кто ты? — потребовал он.

— Ничей пёс, пиявка.

Жан-Франсуа моргнул, холодный страх в животе.

— Хоакин Маренн…

Он стиснул челюсть, гобелен расплетался, кровавый пот выступил на его коже, когда он схватил парня за горло.

— Что это? — потребовал он. — Что здесь происходит?

— Кровью Пятерых было сие сотворено. Кровью Пятерых будет и расторгнуто.

— …Что?

Парень усмехнулся, шипя сквозь окровавленные зубы.

— Тебе стоило выучить Руссо, пиявка.