— Какого хрена ты несёшь?

Диор стояла в своём будуаре, одетая в лучшее для рассветной мессы, бледно-синие глаза расширены и дики. Это было утро после содеянного, и та сломанная серебряная песнь всё ещё звенела в моём черепе, отказываясь оставить меня в покое. Марин и меня разбудили в предрассветной тьме наши стражи, сообщив нам то, о чём мы уже были вполне осведомлены: Феба а Дуннсар наконец вернулась в Августин, и Грааль потребовала нашего присутствия.

Хоакин уже был с Диор, и Принцесса а Мэргенн вскоре присоединилась к нам, одарив Фебу долгим и слёзным объятием. Мы стояли молча, пока ведьма плоти излагала свой рассказ, но Марин и я уже знали его — подробности состряпаны накануне вечером. В версии событий Фебы она не крала Пьющую Пепел и не бежала перед битвой при Сан-Максимилле. Вместо того она была с Габриэлем, когда тот шёл на штурм укреплений Вечного Короля.

— Ты сказала ему, что я жива? — прошептала Диор.

— Да, — кивнула Феба. — Но, воспрянув на крови закатной плясуньи, вооружённый освящённым клинком, мы все верили, что Габриэль способен сразить Фабьена. И всё же под конец…

Закатная плясунья покачала головой, слёзы блестели в охотничьих глазах.

— Он п-потерпел неудачу, Цветочек.

Диор стиснула зубы, глядя на ведьму плоти в упор.

— Что значит — потерпел неудачу? Он величайший мечник в державе, вооружённый мечом ангела и кровью Святого, мать его, Грааля!

— Ни один человек, рождённый женщиной, не может сразить Вечного Короля.

Диор задышала неровно, ресницы наполнились, когда она прошептала:

— Что случилось?

— Он бился, как демон. Он бился за тебя, за всех нас… Луны, он был великолепен, Диор. — Феба глубоко вздохнула, плача теперь. — Но даже одарённая твоей святой кровью, Пьющая Пепел не смогла одолеть железо кожи Вечного Короля. Вместо того чтобы пронзить ту кожу, она об неё сломалась.

— Дерьмо, — прошипела Диор. — А Габ? О Боже, п-прошу, скажи, что он в порядке, Феба…

— Он жив. Но…

— Но что? Будь ты проклята, говори же, мать твою!

— Он сдался, Цветочек. Габриэль преклонил колено пред Вечным Королём.

Диор покачала головой, слёзы падали, как дождь.

— Я тебе не верю. Нет, нет-нет, я тебе, блядь, не верю, Габ никогда не сдался бы тому ублюдку! Никак не может человек, потерявший жену и дочь, что любил больше жизни, преклонить колено пред чудовищем, что их отняло!

— Он вернул их, Диор. Одну из них, во всяком случае.

Грааль стояла нема, оторопелая и дрожащая.

— Пейшенс, — вздохнула Феба. — Вот кем стала та бедная малютка, Диор. Дитя выводка Владыки Железносердов. Восьмой Принц Вечности. И ради шанса быть с ней снова, со своей плотью и кровью, со своей истинной дочерью…

Ведьма плоти склонила голову.

— Габриэль отставил всех прочих.

Всхлип забулькал на губах Диор, лицо её сминалось.

— Нет. Нет, он обещал. Он об-бещал, что никогда меня не оставит.

— Мне жаль, Цветочек.

— Он ОБЕЩАЛ!

Крик прозвенел по стенам, в пустых чертогах моего сердца, и мои глаза опустились, когда Диор осела на пол. Рейн бросилась к ней, бормоча утешения, разглаживая слёзы со щёк Диор. Но Грааль зарычала теперь на Фебу.

— Почему ты его не остановила?

— Диор, я…

— Почему ты его не ОСТАНОВИЛА, ФЕБА? — взревела она, поднявшись обратно на ноги. — Я была здесь, ждала его! Я тебе доверяла! Ты была мне нужна!

— Мне жаль, Цветочек.

— Жаль? Тебе, блядь, ЖАЛЬ? «Жаль» не вернёт мне от…

Она спохватилась тогда, слюна шипела меж стиснутых зубов, руки крепко обвили её саму. И, повернувшись к бюро подле себя, она провела по нему руками, и хрустальные графины, и стаканы, и вазы — всё полетело, рушась, разбиваясь о пол. Хоакин смотрел с мукой, лицо Рейн исказилось скорбью, когда Диор закричала снова; крик такого горя, и разбитого сердца, и одиночества, что едва не заставил нас плакать вместе с ней. Сквозь всякое испытание на её дороге обет, что дал ей мой брат, был путеводной звездой Диор. Горой, к которой она прислонялась спиной. Что, как бы темно ни стало, как бы безнадёжно ни казалось, есть в этой империи один человек, что никогда её не бросит.

— В защиту ведьмы плоти, — пробормотали мы, — очень мало что под небом способно убедить моего брата свернуть с уже проложенного курса.

Феба глянула при этом на меня. Мы видели: её здесь раздирало надвое — верность подруге, истине, затмённая, но не вполне поглощённая кровью Матери. Она не могла предать Марин. Но и не могла быть рада тому, что вынуждена лгать девушке, которую любила.

— Это не вина Фебы, Диор, — сказала я.

— Что ж, теперь мы в жопе! — вскричала она. — С потерянной Пьющей Пепел больше нет способа раздёрнуть завесу! Всё это было ни за чем! Нам, блядь, конец!

— Я сказала тебе, что она сломана, Цветочек. Не потеряна. Когда Габриэль сложил свой меч и взял дочь на руки, я подхватила клинок. — Феба глянула тогда на Мать, мука начертана в золоте и слезах. — Хоть я и подвела тебя, надеюсь, это может загладить вину.

Когти блеснули, и Феба извлекла те битые ножны из своих клановых одежд. И с опущенными глазами она протянула меч Граалю. Ярость Диор чуть притухла, слабое пламя надежды разгорелось вновь. Но мы увидели, как та надежда затуплена горем, когда она вытянула клинок из ножен и увидела нанесённый урон. Свежие слёзы хлынули из её глаз, когда они прошлись по той страшной трещине, что раскалывала меч до самого эфеса, и я поняла корень её скорби. Диор Лашанс и Пьющая Пепел вместе сразили Дантона Восса. Вырезали свои имена на страницах легенды, образовали узы, какие никому не расторгнуть. И видеть клинок в таком состоянии было горьким глотком.

Ещё один вкус разбитого сердца.

— О, моя бедная Пью, что с тобой стряслось…

Она провела нежными пальцами по посеребрённой даме, нижняя губа дрожала.

— Я знаю, mon amie. Я знаю.

Марин шевельнулась, заговорив впервые с тех пор, как мы прибыли.

— Она всё ещё говорит с тобой? Что она говорит?

— Ей грустно, — прошептала Диор. — Так грустно. Но… она несёт бессмыслицу.

Она поцеловала эфес, посеребрённые губы к её, вкладывая клинок в ножны.

— Тише теперь. Спи. Всё будет хорошо, Пью.

Мы услышали безотрадность в том шёпоте, склонив голову.

— Я об-бещаю.

— Мы должны предупредить об этом Принца Филиппа, Диор.

Все глаза обратились к Хоакину, что глядел в боли на девушку, которую обожал.

— Армию Чёрного Льва учли в обороне Августина. Если нам недостанет столь великого числа, планы придётся перекраивать. И молиться о чудесах.

— Моя сестра и её муж везут свежие войска из Даггеркоста, — сказала Рейн. — И всё больше вассалов прибывает каждый день с юга. Не теряй веры, Хоакин.

— Веры у нас вдоволь, Принцесса. Чего нам недостаёт, так это двадцати тысяч человек. — Псарь обернулся к ведьме плоти. — Воинство закатных плясунов заполнило бы ту дыру дважды. Есть ли у тебя весть от Бринн или Ангисса об армии Лунного Трона?

— Никакой вовсе, — ответила Феба. — Тётя Цинна должна была говорить со Всематерями от нашего имени. Она наверняка уже это сделала. Знай она, что Диор истинная дочь Лунного Трона, их бы наверняка склонили. Но без того знания…

— Можем ли мы как-то передать им весть?

— Как? Отрастить крылья из задницы и, блядь, туда полететь?

— Все солдаты де Леона погибли? — мягко спросила Рейн. — Совсем нет уцелевших?

— Не знаю, — пробормотала Феба. — Я взяла клинок и не оглянулась.

— Даже если кто и уцелел, им нельзя доверять. — Марин оглядела комнату, голос стал холоден и мрачен. — Если Чёрный Лев или кто из его капитанов пережил Сан-Максимилль, их должно теперь видеть врагами. Фабьен Восс не побрезгует поработить дражайших нам своей тёмной воле. Он сделает что угодно, лишь бы помешать нам раздёрнуть завесу.

— Он не убьёт Диор, — ответил Хоакин. — В этом мы хотя бы уверены.

— Думаешь так, храбрый солдат света?

Глаза Рейн сузились при этих словах.

— Ты вправду думаешь, что он бы…

— Фабьен Восс объединил родню четырёх кровных линий, пытаясь уничтожить мечту Иллии у Шарбурга. Он не остановится ни перед чем, чтобы погасить её совершенно. И, предложи ему выбор меж тем, чтобы захватить Диор, или тем, чтобы обеспечить вечность этой тьмы, кто скажет, чем он пожертвует? — Чёрные глаза обвели комнату, пригвоздив всех к полу. — Мы должны держать тщательный дозор, дети. Габриэля де Леона и его отряд больше нельзя числить среди наших союзников. Бессонным и неустанным должно быть наше бдение. Ничто не имеет значения, кроме сохранности нашей святой подопечной.

Марин подошла к Диор, опустившись на колени.

— За Грааль.

— За Грааль, — ответил Хоакин, преклонив теперь колено.

— За Грааль, — объявили Рейн и Феба.

Мы поклонились низко, боясь встретить глаза Диор, дабы она не увидела в наших лжи.

— За Грааль.

Диор ничего не сказала, глядя на меч в своих руках. Тишина растянулась до неловкости, и никто не знал, чем её заполнить. Хоакин наконец пробормотал о том, что доложит Принцу, и тихо удалился. Феба поцеловала Диор в лоб и пошла на поиски еды и горячей воды, чтобы смыть грехи своей дороги. Марин и Рейн сцепились взглядами; безмолвная битва воль. Но Мать уступила с улыбкой и, глянув на меня, дала знак, что нам стоит уйти.

По крайней мере, большинству из нас…

Принцесса осталась наедине с Диор после того, как мы удалились, и треск пламени в очаге был единственным звуком. Грааль выглядела выпотрошенной и истёртой; столько потерь прибавилось к её счёту, что мы гадали, сколько ещё она сможет снести. Тусклый свет мертводня крался сквозь окно, длинные тени перед ней, ничего, кроме тьмы, впереди. Бессловесно, почти беззвучно, Рейн подошла к Диор и со вздохом заключила её в объятия.

— Мне жаль.

Всхлип, исторгнутый из горла Диор, шёл из самого её нутра. Она содрогалась от горя, так сильно и так долго, что я подумала, она, быть может, никогда не остановится. Принцесса держала крепко, слёзы стекали по её щекам. Она ничего не говорила, ибо какие слова могли утешить дочь, что только что потеряла единственного отца, которого знала? Иная утрата слишком горька, чтобы её проглотить, летописец. Говорят, время лечит все раны, но в этом, как и во всём, они лгали. Истина в том, что иные раны столь глубоки, что их никогда не зашить. Истина в том, что мрачный Отец Время не даёт. Он лишь отнимает.

— Он…

Диор задохнулась, рыдая так сильно, что едва могла говорить.

— О, Б-Боже, Рейн, он…

— Я знаю, — прошептала она. — Я знаю, любовь моя.

— Я не могу в это п-поверить. — Она покачала головой, зарывшись лицом в волосы Принцессы. — Что мне теперь д-делать? Что мне делать без него?

— Держись. Держись за меня.

Диор зарыдала снова, цепляясь за Рейн и силясь просто дышать. Они плакали вместе, эти девушки, держа друг друга в море, что стало столь холодным и тёмным, что поглотило самый горизонт. Но Рейн прошептала в той тьме, и крошечное пламя ещё горело.

— Я здесь, Диор.

Диор шумно шмыгнула, сглатывая. И, отстранившись, чтобы заглянуть в глаза своей Принцессы, она рванулась к губам Рейн. Поцелуй был отчаянным, ноющим, и на миг Рейн ответила на него, полная той же безнадёжной, безрассудной тоски. Но вскоре она оторвалась, качая головой, целуя слёзы с глаз и щёк Грааля, но не её губы.

— Мы не можем, Диор. Мы не можем.

— О, Боже…

— Мне жаль.

— Я знаю. Я… — Диор склонила голову, глаза крепко зажмурены. — Я понимаю.

— Нет. Не понимаешь. Если бы понимала, ты не назвала бы меня трусихой, Диор. Ни лгуньей.

— Мне ж-жаль. — Диор встретила тогда глаза Рейн. — Не стоило мне этого говорить.

— Чертовски верно, не стоило.

Принцесса разгладила бледную прядь волос с губ Грааля, вздохнув.

— Я пришла бы к тебе со временем, любовь моя. Я была бы твоей всеми способами, какими ты хотела, не важно, что говорят Заветы. Нет греха в том, что ты заставила меня чувствовать. В том, что ты заставляешь меня чувствовать. Даже теперь, в том, как ты на меня смотришь, я… я хочу нас. Я хочу тебя. Я хотела бы, чтобы мы могли быть вместе, всеми способами, какие изберём. Но даже если мы сёстры и этому никогда не быть, знай, что я люблю тебя, Диор Лашанс. До конца света и гибели рассвета.

Диор склонила голову, лоб прижат ко лбу Рейн. Тени стекали по полу от горящего очага, и казалось, будто великая пропасть разверзлась под её ногами. Тьма вздувалась под ней, столь холодная и полная, что никто не упрекнул бы её, упади она тогда.

— Я не знаю, что делать.

— Ты должна держаться, Диор. Просто держаться.

— Р-ради чего?

— Ради мига, когда всё станет светлее. Ради завтра.

— Но такого не бывает, — прошептала она. — К тому времени, как оно приходит, это уже сегодня. Завтра — это сон. Обещание, что разбивает само себя каждую ночь. — Диор провела по глазам и вздохнула. — Завтра никогда не приходит, Рейн.

— Но в том и его краса. — Принцесса обхватила щёку Диор и улыбнулась. — Оно разбивается каждую ночь, но всякий восход творит себя заново. И в том обещании кроется возможность, какую никто не может предвидеть. Каждый новый день может принести чудо, Диор. Всякий рассвет оставляет вчера позади. Завтра, может, и сон, но за него стоит сражаться. Как и за любовь. И как за этот мир.

Диор склонила голову и прошептала:

— Тебе стоит уйти.

— Я хочу остаться с тобой. Я хочу быть с тобой.

Грааль лишь покачала головой.

— Мне нужно собираться. У меня примерка через полчаса. Моего свадебного платья.

Их глаза встретились тогда. Изумруд, и сапфир, и ледяная синева, сияющие слезами.

— Я буду в порядке.

— Диор…

— Я буду в порядке, Рейн.

Бледная за веснушками, неуверенная за своим кивком, Принцесса а Мэргенн разжала хватку. Мы ощутили муку в её уме, неутолённую тоску в её членах. Она не хотела отпускать. Не сейчас. Не когда-либо. Хоть они и ссорились, верность Рейн была непоколебима, и хоть они и могли быть роднёй, любовь её была неугасима. Желание в ней, стремление бросить всякую осторожность на ветер и просто быть с этой девушкой оставляло Принцессу дрожащей. Ноющей.

Но Диор уже отступила.

— Я хотела бы…

Рейн покачала головой, слёзы стекали по её щекам.

— Я хотела бы, чтобы всё не должно было быть так.

— Загадай желание в одну ладонь, Принцесса. Насри в другую. — Диор шмыгнула. — Погляди, какая наполнится первой.

Рейн провела по глазам и побрела к двери. Но, достигнув порога, она обернулась к Диор, и шёпот её надломился по краям.

— Я люблю тебя.

— Я знаю.

— Мне жаль.

— …Я знаю.

Принцесса склонила голову. Затворила за собой дверь.

И Диор осталась одна.