— О, Габриэль.

Рука Жан-Франсуа была прижата к его мёртвому сердцу, голос его был шёпотом.

— О, ты, бедный ублюдок.

Угодник-среброносец вздохнул. Проведя руками по волосам, он сидел, согнув хребет и ссутулив плечи. Глаза его были прострелены багряными трещинами, прикованы к тому мотыльку, что бился о шар. Подтолкнув пустую бутылку сапогом, он пробормотал:

— Я хочу пить, холоднокровка.

— Ты сказал мне, что твоя дочь мертва, ты говорил…

— Жан-Франсуа.

Угодник-среброносец встретил глаза вампира.

Размазанные тенями.

Полные безумия.

— Я хочу пить.

Их взгляды — обоих разом — скользнули по каменному полу к двери. Там, в полоске света под железной скобой, виднелась тень.

— …Быть может, ты позовёшь Мелину принести ещё бутылку.

Глаза Габриэля скользнули обратно к вампиру, угли горели в холодной штормовой серости.

— Быть может… мы могли бы разделить глоток.

Шоколадные глаза блеснули на это, бледные губы изогнулись.

— Тц-тц-тц. Пытаешься отвлечь меня, mon ami. Стыдись.

— Никаких отвлечений. Никакой херни. Я хочу пить, Жан-Франсуа.

Улыбка вампира угасла, тёмные глаза заблестели. Все его пьяные от крови причуды последних ночей всплыли, взгляд меж ними углубился, и химия едва не трещала в воздухе. Он был лжецом, этот Габриэль де Леон. Змеем в обличье ангела. Но Жан-Франсуа втянул в грех достаточно невинных, чтобы узнавать другого грешника, когда видел его. И Габриэль де Леон не был чужд порочности, это было ясно.

И всё же…

— Как бы то ни было, — сказал летописец, — ты попросту не можешь оставить свой рассказ здесь. Твой враг лишь в ладони от тебя, и твоя дочь воскресла в твоих объятиях, и твои товарищи все застыли у порога смерти?

Вампир покачал головой, дивясь.

— Что, во имя Бога, ты сделал?

— Единственное, что мог, холоднокровка.

Угодник-среброносец поднялся из кресла, кожа скрипнула, когда он подошёл к окну на жеребячьих ногах. Он глядел за стекло, на пики перевала Хокспайр, что вставали в омрачённом тучами сумраке. Буря всё ещё бушевала снаружи, ветра хлестали древний камень, снега коркой легли на стекло. Но где-то там, Жан-Франсуа знал, Восс скакали жёстко, Железная Дева подходила ближе, всё ближе к концу этого человека.

Заплачу ли я при его смерти, как я ему сказал?

Или проще было просто солгать?

— Пейшенс цеплялась за меня, когда я поднимался на ноги, — сказал Габриэль. — Ноги мои дрожали так сильно, что я боялся, что не сумею встать. Но, выйдя на ступени замка, я взревел нашим людям держаться. Не складывать оружие, заметь. Не сдаваться. Но держаться, Боже, держаться один миг, пока я выцарапаюсь к сердцу этого безумия.

— Валентино был мёртв, истёк кровью на холодном камне, и меч его всё ещё свисал с моих онемевших пальцев. Глаза мои пали на Лаклана, на Аарона, сердце вползло в горло. Кестрел стояла наготове с косой у шеи Лаки, Аарон окружён грязнокровками на кровавом булыжнике за ней. И хоть первый был лишь в одном вздохе от обезглавливания, а второй — в одном ударе сердца от того, чтобы быть сожранным, оба всё же вздохнули при виде того бледного ангела в моих объятиях, что сжимал меня так туго, что я едва мог дышать.

— Брат, — шепнул Лаки.

— О, Габриэль… — выдохнул Аарон.

— Держать! — взревел я снова. — Уберите мечи!

Ошеломлённая, окровавленная, Шарлотта увидела девочку в моих объятиях, и она тоже взревела приказ. Со всех сторон двора, на стенах, солдаты, залитые кровью, попятились, глаза расширены, сердца колотились под холодным взором армии трупов вокруг них.

Они были недвижны. Все они. Тысячи и тысячи чудовищ, гнилая кожа и впалые глаза, мертвенная плоть и блестящие клыки, все удерживаемые совершенно неподвижными силой чудовища ещё большего. Его рабы глядели на него, и чертоги их умов звенели железом его приказа, и его дети глядели эбеновыми глазами на своего Вечного Короля.

Он стоял за мной. Увитый тем не-светом, столь горько-безотрадным, что он морозил душу.

— Нет дара больше, — улыбнулся Восс, — чем любовь к семье.

— Я скучала по тебе.

Слова были холодным шёпотом у моего уха. Дочь моя отстранилась из моих объятий, и сердце моё раскололось надвое при виде того, что щёки её были влажны и красны, а глаза подёрнуты розовой плёнкой кровавых слёз. Но улыбка…

Боже, помоги мне, та улыбка всё ещё была её.

— Я тоже скучал по тебе, малышка. Так сильно.

Пейшенс снова сжала меня, такая ужасная сила в её тонких руках, длинные чёрные волосы прилипли к крови на моём лице.

— Папа́ Фабьен сказал мне, что ты придёшь, но я ему не поверила.

— Папа́ Фабьен…

Пейшенс улыбнулась и смахнула волосы с моего лица, скользкого от пепла и крови. И когда она глядела на меня, мой прекрасный ангел, глаза сияли чистейшей радостью при виде отца, которого она обожала, она слизнула кровь с пальцев, точно джем с переполненной сладкой булочки.

— Где ты был, Папа́?

Я едва её расслышал, почти ослеплённый ужасом и яростью.

— …Папа́?

— Я был занят, малышка. Я пытался… я д-держал обещание.

— Кому?

Я запнулся тогда, глянув на своих друзей. Своих братьев.

— …Это больше не важно.

— Поговорим, старый друг?

Я взглянул тогда на Фабьена, сердце моё громыхало, разум почти сорвался с якоря. Он отступил, расплавленный фарфор, поведя рукой внутрь замка.

— Ты отпустил их. — Я глянул на своих друзей, своих людей, разбросанных, и забрызганных, и кровоточащих на мёрзлом камне. — Ты отпустил их, Восс.

— Отпустил? — Тонкая хмурь омрачила его совершенное чело. — Зачем бы я отпускал их, старый друг? Почётные гости, ты и твои. Теперь, когда вспыльчивость поостыла.

— Никаких игр. Никакой лжи, никакой херни…

— Папа́! — отчитала Пейшенс, серые глаза расширились. — Это дурное слово.

Фабьен улыбнулся тогда. — Хорошо воспитана, наша дочь, нет? Совершенный юный Принц.

— Я же сказала тебе, Папа́ Фабьен. — Пейшенс надула губы. — Я не принц, я принцесса.

— Именно так, любовь моя. Но кричащая дневная звезда ещё снаружи, а сладкий ночлег ещё не настал. Время всем добрым принцессам быть в постели.

— Но я хочу остаться с Папой! Я скучала по нему, прошу, не заставляй меня уходить!

— У твоего папы и у меня много чего обсудить, сердце моё сладчайшее, любовь моя дражайшая. Но он вернётся к тебе вскоре. И тогда он споёт тебе перед сном, как пел когда-то, помнишь? Твоё сердце возрадовалось бы этому, да?

— Споёшь, Папа́? — спросила Пейшенс, ища в моих глазах. — Споёшь мне?

— Кон-нечно спою.

— Почему ты плачешь, Папа́?

Я закрыл глаза и прижал её ближе. — Я просто скучал по тебе, и всё.

— Я тоже по тебе скучала. Я так сильно тебя люблю.

— О, Боже, помоги мне, я тоже тебя люблю.

— Идём же, Пейшенс. Ступай со сладкой сестрицей Морганой.

Мой ангел разжал хватку лишь неохотно, осыпав мои щёки поцелуями, прежде чем выскользнуть из моих объятий. Сердце моё разрывалось надвое, отпуская её, но всё здесь всё ещё казалось застывшим на острие ножа — я не смел рисковать, подвергая её опасности столь скоро после воссоединения. Облизнув окровавленные губы, Пейшенс подошла к вампиру, с которым прибыла, укутанной в прекрасное красное платье и палантин из серой лисы. Взяв бледную руку Морганы, дочь моя повернулась ко мне и послала мне ещё один воздушный поцелуй, глаза блестели, точно серебро во тьме.

— Доброутро, Папа́.

— Сладких снов, м-малышка.

Она покачала тогда головой, улыбаясь. — Вампиры не видят снов, глупый.

В пропитанном кровью дворе, по всем валам, царила ужасная неподвижность. Трупы застыли, мертвенные и гнилые, клыки блестели в голодных ртах. Солдаты с окровавленными клинками и бескровными лицами стояли парализованные, гадая, что, во имя Бога, может прийти следом. Ворон и Дева оба стояли наготове убить моих друзей, но Восс глянул на дочь, затем на сына, и ни единого движения не было растрачено, ни единого приказа дано. Тотчас Эттьен отстранился от спины Шарлотты, Кестрел подняла косу с горла Лаклана.

— Поговорим внутри, старый друг?

Я повернулся к нему тогда, дрожа от ненависти. — Говорить о чём?

— Сказал же тебе, разве нет. С кроваво-алым рассветом я научу тебя об Отступниках, Габриэль. Об обмане, что они сплели, и о гибели, что они принесли.

— Ничто из того, что ты скажешь, не будет иметь значения. Всё, что ты есть, — ложь.

— Зло я, через и насквозь. Слуга злу высшему, клянусь, что истинно. Но говорю тебе ныне, старый друг, всякой каплей крови, что я пролил, всяким городом, что я поработил, всяким младенцем, что я зарезал, — нет большего зла на этой презренной земле, чем то, которому служит твоя сестра. Дай мне поведать тебе ныне о той чуме, что мы нарекли Отступниками.

— Мы не можем ему верить!

Я обернулся на оклик Батиста, что эхом прокатился по кровавым валам.

— Ради Бога, ты не можешь ему верить, Габриэль!

Лаклан подтянулся на ноги, ловя ртом воздух. Горло сочилось кровью, он встретил мой взгляд, глаза его полны слёз.

— Не делай этого, Габ.

— Больше крови я здесь не пролью. Любезность я предлагаю тебе, по обычаям Древних. Никакого требования не предъявлю я тебе, Габриэль. Никакого силка не расставлю тебе, никакой панихиды не сыграю тебе. И когда речь моя будет сказана, я предложу тебе простейший из выборов.

Аарон усмехнулся. — Преклони колени или умри.

— Твоими горлами мои легионы уже утолены, Аарон Дивок. Довольно для перехода в Августин, по меньшей мере. Не нужны мне твои остатки. Будь уход твоим желанием по окончании совета, я не буду гнаться за твоими шагами. В мире вы войдёте, и в мире можете уйти.

Чёрные глаза пали на мои, пустые, как свежие могилы.

— Я даже позволю тебе взять нашу дочь с собой, Габриэль. Коли пожелаешь.

— Нашу дочь?

— Так и есть. Мой старый друг.

— Тогда какой выбор ты предлагаешь? Выслушать твою херню, а затем уйти или…? Что? Какой ещё есть вариант?

— Присоединиться ко мне, разумеется.

Лаклан в самом деле рассмеялся, обменявшись недоверчивым взглядом с Аароном. Но хоть ярость во мне и кипела, ужас тошнотворен, ничто из этого не ослепляло. Я знал, что он сделан из чистейшего обмана, но в одном по крайней мере Фабьен Восс сказал правду.

Он мог бы нас убить.

Он мог бы перерезать нас всех.

И всё же…

Больше фигур собралось теперь в прихожей, бледных и прекрасных, — целый двор тонко одетых высококровок, которых он не потрудился пустить в ход. Хорошо обутые слуги парили рядом, держа подносы, уставленные полными до краёв кубками. Я стоял в оторопи, когда паж в ливрее Восс шагнул вперёд и предложил взять мой плащ. Вечный Король поклонился низко, томно и грациозно, рука простёрта к его замку. Бледное кружево стекало с его рукава, голова склонена, точно у благородного лэрда, приглашающего почётных гостей в свой дом.

— Войди свободно и по своей доброй воле.

Я чувствовал его взгляд на себе, мысли касались моих, точно у любовника, точно у отца, что мне не отец. Я представил тогда своего ангела, холодного и твёрдого, но настоящего, Боже, настоящего в моих объятиях, и душа моя стыла при памяти о её бритвенной улыбке, о том, как она слизывала ту кровь с пальцев, точно…

Восс улыбнулся. Точно угасание всего света. И я вспомнил тогда дневник мамы.

Мертводнь даже не наступил в те ночи, когда Вулфрик её знал.

Не было ещё тьмы по небесам.

Так о какой завесе тьмы он толковал?

Я взглянул на своих братьев. Своих друзей. Своих людей. Затем обратно, на ту разверстую пасть.

И что я мог поделать, вампир?

Что я мог поделать?

Я вошёл внутрь.