Долго пришлось ждать заката на следующий день, маркиз.

Хоть мы и только что избавили Августин от гибели, его защитники не желали высовываться из привратной крепости, покуда властвовала тьма. Те солдаты оставались в безопасности за своими укреплениями, предоставив нам искать укрытия в обломках. И хоть ночь была лютой стужи, мы были не в том положении, чтобы пока приближаться к тем вратам.

Загвоздка, разумеется, была в Диор.

Плясуны могут оборачиваться лишь с сумерками, а сумерки давно растаяли в ночи. Та великая белая волчица всё ещё стояла среди нас, и девушка, которую мы знали, проблёскивала лишь слабо за звериной синевой её глаз. И, по правде, никто из нас толком не знал, что с ней делать.

Мы не могли коснуться её мыслей, чтобы её унять, и Диор явно была в смятении, огрызалась, рычала даже на Фебу — казалось, лишь Рейн могла приблизиться, не расстраивая её. Принцесса а Мэргенн старалась как могла, но Диор оставалась неспокойной, и, по правде, её присутствие столь же тревожило её людей — большинство из коих всё ещё понятия не имело, как ко всему этому относиться. В конце концов решили, что Диор и Рейн должны переждать ночь одни в разрушенной часовне на западной стороне Плас-Сан-Антуан.

Никто не знал, что Принцесса шептала Граалю в те тёмные часы, — даже не спи они на святой земле, ни у кого, и у меня в том числе, недостало бы духу вторгнуться.

Рассвет следующего дня принёс стылый солнечный свет и жаркие разговоры. Развязанные Диор говорили приглушёнными голосами, собравшись вокруг малых очагов в разрушенных домах, обсуждая, что должно прийти дальше. Я могла бы дать ответ, разумеется, — дальше шёл освящённый клинок, трон Августина, конец мертводня. В моей голове, как ни странно, эта перемена не изменила ничего. Но мои раны не заживут до заката, а тащиться по кровавой слякоти на кровавых культях, чтобы делиться мнениями, мне было невмоготу.

Хоть несколько десятков защитников и вышли из привратной крепости, чтобы начать мрачный труд сожжения тел, никто ещё не подходил к нашей площади — солдаты Августина явно всё ещё не знали, как нас понимать. И так минул беспокойный день, и большая часть нашего отряда наверстывала отчаянно нужный сон, борясь с тревожными мыслями и выскребая, какую могла, снедь средь запустения в кильватере Вечного Короля.

Близился закат, когда мы услышали движение. Глянув к привратной крепости, мы увидели отряд в несколько сотен, выступавший под знаменем дома Августин — золотое поле с единорогом и пятью скрещёнными мечами, представлявшими пять стран их империи. Мои ноги были теперь почти целы, и я ковыляла в поисках своих сапог, нашла их в каше из окрашенной кровью изморози и вытряхнула изнутри останки наших прежних стоп. Феба метнулась к часовне Диор, Марин же стояла спокойно в падающем снегу.

Вечно бдящая.

— Хоакин! — вскричала ведьма плоти. — Неси им, парень!

Псарь вскочил на ноги, и, покуда люди Императора шли к нам, он подбежал к Фебе с охапкой простой одежды и солдатских сапог в руках. Уцелевшие Развязанные — числом меньше сотни — были теперь на ногах. Несколько бросали настороженные взгляды на надвигающиеся войска, но большинство стояло с притихшими сердцами, с пепельными лицами, глядя на разбитую дверь той часовни. Не зная, кто или что может выйти.

Будет ли она теперь иной? Останется ли она их Диор?

Дочерью? Сестрой? Мессией?

Мы увидели движение, и сердце было в горле, когда они вышли в ночь — Феба, Рейн, а позади, шаркая, пепельная, грязная, облачённая в тряпьё, едва годное для нищего, единственная истинная надежда мира. Глаза её были обведены жуткими тенями, щёки впали, плечи поникли. Диор оглядела дрожащий свет костров, людей, что вложили в неё столько веры. И невесть откуда она призвала улыбку.

— У кого-н-нибудь есть с-сигарелла?

Её смешок разбил чары неподвижности, напряжение в воздухе, и в её глазах они увидели девушку, которую все знали. Хоакин поднял руку, выставив большой и указательный пальцы.

— Слава Богу!

— Сан-Диор! — раздался клич от людей, и руки их сложились так же.

— САН-ДИОР!

Тогда она улыбнулась шире, устало, но тепло, и её Развязанные ринулись к ней. Мы сотворили знак колеса, вторя Матери Марин, что шептала благодарность Всемогущему Богу. Диор была теперь окружена, гомон вопросов, шквал добрых пожеланий, и глаза её сияли, когда она целовала грязные щёки и окровавленные лбы и благодарила небеса, что эти немногие ещё живы. Мы гадали, не дрогнули ли Развязанные, но их любовь, казалось, нисколько не угасла, а её легенда лишь выросла. Небесной Охотницей провозглашали они её. Белой Волчицей Бога. И покуда те войска подходили всё ближе под цветами Императора, Развязанные построились пред ней, руки на клинках и глаза в огне, более чем когда-либо готовые умереть за свою спасительницу.

Рейн стояла подле Грааля, бледная и измученная. Мягко потянувшись к разуму Принцессы, мы ощутили сдвоенные чувства, дуэт яркий и горько-сладкий. Радость; что её возлюбленная спасена, что спасение мира близко. Но и разбитое сердце тоже; знать, что обе они могут быть плодом одной лозы. Эта Принцесса Низкого и Высокого и истинное Богово дитя — рождённая всё-таки от Лунного Трона, как и обещало пророчество. И когда Рейн глядела на девушку, что была её любовью, мы услышали это снова; то слово, что она вымолвила вчера вечером, эхом отдававшееся теперь в чертогах её разбитого сердца.

Сёстры.

Мы двинулись за строй, Марин подле нас. Диор глядела на надвигающихся солдат, щёки впали, челюсти сжаты. Но, глянув на нас искоса, она подарила нам подмигивание, и тени под её глазами лишь ярче оттеняли ту синеву.

— Адский выдался денёк, — шепнула она.

— Не адский, chérie, — ответили мы.

Марин кивнула, обратив взор к небесам.

— Небесный.