Путешествие с Шарлоттой было чуть менее отрадным, чем гребаные похороны.

Каждая миля к городу, где родилась моя мама, была месивом сквозь смрадную трясину, и отрады на ней находилось до обидного мало. Едой нам служили сырые грибы, запиваемые солоноватой водой, и, вместо выпивки и похабных разговоров, какие обычно водятся у солдат вокруг костра, каждый день кончался так же, как и начинался, — придорожной мессой. Лаклан и Батист оба участвовали из вежливости, но мы с Аароном, разумеется, уклонялись, наблюдая за обрядом с доброго безопасного расстояния.

Как капитан роты, Шарлотта вела службу, предлагая каждому из своих людей глоток из помятой металлической фляги, обновляя пепельные круги на их лбах. Голос её был железным, когда она цитировала Заветы, — не читала, заметь, а декламировала наизусть.

Она не была амвонной торгашкой. Не гарцующим проповедником, каких я знавал, — сплошь бахвальство да обман. Когда Шарлотта изрекала слово Божье, я видел его огонь в её взгляде. Когда говорила о проклятии, неизменно смотрела на нас с Аароном. И, наблюдая за ней каждый рассвет и каждый закат, я скоро распознал в дорогой кузине ровно то, чем она и была.

Хладносердечной, отъявленной фанатичкой.

Хотя в их храбрости сомнений не было, охотники Шарлотты были встревожены нашим присутствием, как клячи на живодёрне. Этих солдат учили выслеживать и убивать нежить, и обнаружить вампира в своей компании — несвязанного, неубитого — явно держало каждого из них на взводе. Мы старались изо всех сил вести себя как пленники, но кузина избавила всех от унижения и впрямь нас связывать на дорогу: я мог разорвать большинство пут при нужде, Лаки был сильнее меня, а Аарон гнул закалённую сталь голыми руками. Наши клинки и колесцовые пистолеты держали под охраной в повозке охотников, оси которой опасно скрипели под тяжестью Эпитафии. Люди Шарлотты ехали с ненавистью в глазах и оружием в руках — те дивные механические луки так и просились запеть.

Дорога к столице моего деда была чёрной топью, смердящей гнилью. Я знал, что в милые былые годы это был винный край, но те холмы и поля были теперь изъедены грибком, и мёртвые лозы тянулись из земли вверх, точно руки неупокоенных мертвецов. Каждая миля дороги была отмечена железной клеткой-виселицей, скрипящей на грубой деревянной раме. На каждой клетке было начертано преступление трупа внутри.

ВЕДЬМА.

РАБ.

ПИЯВКА.

Лишившись бедной лошади, Лаки шёл рядом со мной и Арженом, Батист ехал на Розочке, Аарон, как всегда, держался далеко на фланге. Лаклан набивал трубку, пока мы брели на север на третий день, и выражение его было задумчивым, когда он разглядывал Шарлотту.

— Богобоязненная девица, эта твоя кузина. И с огоньком.

— С огоньком? — фыркнул я. — Упрямая, как три пьяных мула, скорее.

Батист улыбнулся.

— Стало быть, упрямство у вас в famille.

Лаки усмехнулся красным дымом.

— Жаль, что ему доброй внешности не досталось, а?

— И ума.

— Слушайте, вы, мудаки, скоро устанете меня доставать? — спросил я.

— Не думаю, что у нас такое в планах, нет, — ответил Батист.

— Могли бы и оказать немного моральной поддержки, учитывая, куда мы держим путь.

Лаклан фыркнул, передавая трубку.

— Это и есть моральная поддержка, гребаная ты тряпка.

Я сделал вид, что ворчу, но губы мои всё равно скривились в улыбке, пока я втягивал санктус в лёгкие. Я прекрасно знал, что эти люди проехали бы прямиком сквозь ад, попроси я их, и, по освящённой временем традиции, они показывали это единственным способом, какой ведом большинству мужчин, — наваливая как можно больше дерьма на плечи того, кого любят.

Глаза Батиста были устремлены на дорогу впереди, но время от времени уплывали к Аарону вдалеке.

— Шутки в сторону, что тебя тревожит, Габ? Эта дорога была твоей задумкой, но чем ближе мы к её концу, тем неспокойнее ты кажешься.

Я вздохнул, сдерживая порыв перечислить всю литанию моих бед. По правде, и спустя месяцы сердце моё всё ещё кровоточило по Диор, а знание, что я упустил из пальцев нашу единственную надежду покончить с мертводнем, было раной, которая, думал я, не заживёт никогда. Спиртное у меня давно кончилось, и без этого костыля моя жажда разрослась в полыхающий костёр в нутре, лишь ненадолго остужаемый всё возрастающими дозами санктуса. Но в итоге я остановился на ближайшем своём страхе.

— Мой дедушка вышвырнул мою маму из дома, когда ей было восемнадцать лет, Батист. Она была на третьем месяце, и всё, с чем она ушла из Леона, — одежда на плечах, её имя и вот это. — Я снял перчатку, показав ему серебряный перстень-печатку, что она подарила мне ребёнком. — А корнем её падения было решение оставить меня.

— Но всё, что ты совершил с тех пор, — настаивал Батист. — Все жизни, что ты спас. Ты герой, Габ. Все в империи знают твоё имя.

— И знают, что я опорочил это имя. Соблазнил невесту Божью. Втянул её в грех. — Я покачал головой, поджав губы. — По закону мне, верно, и вовсе не следовало брать это имя, но вампир, что возлёг с моей мамой, не был достаточно любезен, чтобы оставить мне своё.

— Она когда-нибудь говорила о нём? О твоём отце?

— Обещала. Но Призрак в Красном убил её прежде, чем она успела. По крайней мере, Селин назвала мне его имя. Вулфрик. Древний Отступников. Лорд Сан-Ива. Она была его ученицей какое-то время. Прежде чем убила его.

— Семеро Мучеников, — прошептал Батист, осенив себя колесом.

Я лишь пожал плечами.

— Я пытался, но, честно, не могу выжать из себя особой скорби по смерти моего папаши, брат. Он-то по моей жизни её не испытывал.

Лаки свистнул, привлекая внимание, и указал на север.

— Вон там.

Теперь я увидел его в грязной дали — бледное пятно на прибрежной круче. Последний оплот цивилизации к западу от Редуотча. Все земли вокруг обратились в руины: вотчины пали, обширные полосы империи Александра уступлены нескончаемым бесчинствам лордов крови и порченых. Но, признаюсь, я ощутил прилив гордости, глядя на город моих предков, всё ещё стоявший в мире, павшем на колени.

— La Tanière du Lion, — пробормотал я. — Логово Льва.

— Красавец, — кивнул Лаклан, и голос его был мечтательным. — Всегда хотел его увидеть. Его спроектировал великий мастер Шарль Бенуа, но он умер прежде, чем начали строить. Землю под него заложила его дочь Аннализа, а строительством ведал его внук Дюваль. По большей части он из известняка, тёсаного из местных утёсов, а базальтовые вставки добывают в горах Годсенд на севере. Стены его тянутся почти на десять миль, а снабжается он с моря, так что любому осаждающему пришлось бы идти посуху и…

Голос Лаки угас, когда он понял, что мы на него уставились.

— Я люблю замки, ясно?

— Оно и видно, — пробормотал я.

— Хоть я в монастыре изучал что-то полезное. А ты что освоил в Сан-Мишоне, кроме как расчёсывать свои хорошенькие волосы да лапать монашек?

— …Touché¹⁶.

Ночь пала, точно наковальня, к тому времени, как мы приблизились к стенам города. Теперь они простирались перед нами — бледный известняк, вздымающийся на сорок футов. Зубцы освещались жаровнями, опоясанные глубоким сухим рвом, наполненным всё теми же жестокими деревянными кольями и обрамлённым железными клетками. Подъёмный мост был поднят — тяжёлый дуб, окованный железом. Знамёна гордо реяли на стенах, расшитые попеременно львами и скрещёнными мечами или гербом Ангела Гавриила — тем клинком, увитым пламенем. Шарлотта поднесла к губам рог с таким же тиснением, и сумрачная нота расколола ночь.

— La Lionne Cendrée¹⁷! — раздался слабый крик впереди.

Крик подхватили вдоль стен, солдаты указывали.

— Дама Шарлотта!

— La Lionne Cendrée возвращается!

— Пепельная Львица, — пробормотал Лаклан, искоса наблюдая за Шарлоттой.

— Хороший титул, — кивнул я. — Любопытно, как он был заслужен.

— Вот и гадай дальше, — холодно ответила кузина, не встречая моего взгляда. — Не всякому нужны пьяные скоморохи и бордельные трубадуры, чтобы воспеть его подвиги. Иные довольны тем, что Отец сочтёт их цену в день суда.

— Много времени проводишь в обществе бордельных трубадуров, да?

Шарлотта насупилась, но её внимание отвлёк глухой лязг из надвратной башни. Со скрипом тяжёлой цепи подъёмный мост медленно опустился над тем огромным рвом из кольев, с глухим стуком встав в грязь. Могучие железные ворота за ним распахнулись с зловещим скрипом, открыв за собой длинный сводчатый тоннель. В его конце стоял отряд солдат, числом в две дюжины. Они несли горящие факелы или ещё больше тех дивных арбалетов, облачённые в сюрко и кольчуги, и чёрные накидки несли герб дома де Леон.

— Ждите здесь, — приказала Шарлотта. — Лейтенант Матьё, остальные — со мной.

Кузина зашагала к надвратной башне со своей ротой и повозкой оружия, оставив нас в тени тех скрипящих клеток. Аарон подобрался ближе, Аржен топнул в предостережении, вечно пугливый в его присутствии. Глаза Аарона были прикованы к огням на стенах, к людям, что собрались там, вглядываясь в нас сквозь горящие прицелы своих луков.

— Я всегда гадал, отчего Вечный Король так и не напал на это место.

— Ум Фабьена был вечно занят Августином, — ответил я. — Да и эти стены — не шутка.

— Я бы пошёл за тобой в любую драконью пасть, брат. — Аарон глянул на те клетки, на кости и пепел внутри. — Но что-то в этом городе ощущается… недобрым.

Я нахмурился при этих словах, вглядываясь в глаза Аарона, пока Батист бормотал.

— Мы ведь ещё можем уйти?

— Уйти? — фыркнул Лаклан. — Мы не для того тащили сюда задницы всю дорогу, чтобы…

— Подойдите!

Это звала Шарлотта, солдаты собрались легионом вокруг неё. За тоннелем надвратной башни, в котором они ждали, я видел освещённый огнём двор, известняковый замок, вздымающийся в ночь. Мы с братьями обменялись настороженными взглядами и спешились, бредя к львиной пасти. Приближаясь к надвратной башне, мы все сознавали глаза, что теперь следили за нами, горящие арбалеты, нацеленные на нас, и то, насколько кроваво это может обернуться. Но мы знали и другое: если не сумеем залечить раны Пьющей Пепел в Леоне, нас ждёт долгий путь до столицы, и одному Богу ведомо, будут ли стены Августина стоять к тому времени, как мы прибудем.

Мы пересекли подъёмный мост, копыта застучали по испачканному грязью дереву, и вошли в тоннель. Шарлотта ждала в дальнем конце, безмолвная, пока мы не прошли под аркой ворот.

— Запереть!

Со скрежетом металлических зубьев и песнью железа решётка с грохотом обрушилась позади нас, отрезав тоннель за спиной. В тот же миг впереди упала вторая решётка, перекрыв нам путь. Розочка вздыбилась в испуге от оглушительного грохота, Батист вскрикнул в тревоге, Аарон в мгновение ока метнулся туда, откуда мы вошли. Он мог бы вырваться, проскользнув через подъёмный мост со своей нечестивой быстротой, прежде чем решётка упадёт. Но это означало бы бросить возлюбленного, и, невзирая на тень, гнившую меж ними, я знал: Аарон никогда такого не допустит.

Вместо этого мы вчетвером оказались заперты в том тоннеле, как кролики, когда терьеры идут с лаем, — сплошные железные прутья спереди и сзади. Шарлотта стояла по другую сторону передней решётки, лучники целились нам в грудь, тёмный глаз прикован к моему.

— Это и есть цена твоей клятвы? — потребовал я. — Ты клялась, что нам не причинят вреда!

— Разве что по слову моего господина. Я иду теперь искать его. Молись кому угодно, кому поклоняются безбожники, чтобы мой барон счёл вас достойными милости больше, чем я. — Шарлотта глянула на своего заместителя, голос холоден, как железо меж нами. — Если они попытаются прорваться, лейтенант Матьё, убейте их всех. Начиная с нашего доброго Меча Державы.

Руки мои сомкнулись на прутьях, когда она зашагала прочь. Батист мягко положил ладонь мне на плечо, пока металл стонал. Я посмотрел на Аарона, гадая, сможет ли он проломить решётку прежде, чем полетит слишком много стрел. Не рискнёшь — не выиграешь, холоднокровка. Но ставка была плоха, и мы все это знали.

— Что ж. — Лаки потянулся за трубкой. — Кто-нибудь знает анекдоты?

— Твоя стрижка, — пробормотал Аарон, разглядывая арку наверху.

— Удачно.

— Куда там.

— Простите ma dame¹⁸.

Я глянул сквозь решётку, когда заговорил заместитель Шарлотты. Лейтенант Матьё был медведем-человеком, волосы с проседью, густая борода, тёмные глаза. Шрамы на костяшках и хищная поступь говорили о жизни, проведённой в битвах, но говорил он тихо, вдумчиво — добрая правая рука для капитана, что горяч, как моя кузина.

— Мадемуазель де Леон — верная дочь Божья, — сказал он. — Но она не питает любви к нежити, шевалье. — Он глянул на Аарона, нахмурившись. — Ни к тем, кто с ней якшается.

Я кивнул.

— Все знают: ночи нынче тёмные. Но её гнев кажется… личным.

Человек поскрёб бороду, глянув вслед кузине.

— Ты хотел знать, как ma dame получила своё имя.

— Я думал, мы отыщем в городе бордель и спросим ближайшего трубадура.

Человек фыркнул, кивнув на замок позади нас.

— Этот город — убежище, шевалье. Последний свет на западе. Но двенадцать лет назад Леон балансировал на лезвии ножа. Мы были заражены. Растлены. Высококровные вампиры годами жили здесь втайне, и, когда пал мертводнь, они больше не страшились света. Три выводка — медиа Восс, Честейн, Дивок — выползли из своих гнёзд, предъявляя права на Логово Льва. У них не было армий, какие ты громил в юности; эти лорды крови вели теневую войну. Их рабы держали власть в нашем совете, члены собственного дома барона пали под чарами их крови. Моя жена Леона была горничной у матери Шарлотты, Эльсбет. — Лейтенант повесил голову и вздохнул. — Её убили вместе с госпожой и мужем, когда Честейны сделали ставку на трон барона.

— Соболезную, месье.

Матьё кивнул, горло перехватило.

— Merci, шевалье.

— А ваша дама? — спросил Аарон. — La Lionne Cendrée?

Губа лейтенанта скривилась, глаза блеснули ненавистью. Глядя на моего брата в упор, я знал, что он сейчас видит: ту же породу твари, что убила его возлюбленную.

— Ma dame была сражена горем, когда убили её родителей, — ответил он. — Она пошла в Le Dôme¹⁹, великий собор Леона, искать утешения в молитве. Но на той святой земле ей вместо того было даровано видение. То же, что некогда узрел её благословенный предок. То зрелище, что повелело ему построить этот город, этот маяк, что ещё горит в нашей тьме. — Человек указал на железный значок на своём хауберке. — Гавриил, Ангел Огня, меч его источает пламя, а крылья объяты огнём. И при том зрелище ma dame исполнилась света Господня.

Вокруг него лучники Шарлотты осенили себя колесом.

— Озарённая его верой, она вышла отвоёвывать наш город у нежити. Она вычистила совет и дом своего деда от тех, кого растлили высококровные. Вздёргивала их на дыбу, выведывая, где спят их хозяева. И в один роковой день уничтожила их всех.

Я глянул на Лаклана, вздохнул.

— Простите, лейтенант. Но это звучит как наивысшей пробы небылица. Как двадцатилетняя женщина одолела три выводка высококровных медиа?

— Тремя вещами, что построили эту империю, шевалье. Верой, сталью и чёрным игнисом.

Лаки улыбнулся, постукивая пальцами по пороховнице.

— Она их взорвала.

Матьё кивнул.

— Дивоки заняли доки. Честейны спали под залом совета. Воссы — театральный квартал. Пожары, что устроила ma dame, были ужасны. Погибли тысячи. Но лучше выжечь гангренозную руку, чем дать болезни расползтись.

— Семеро Мучеников, — выдохнул Батист.

— Потом она прошла по руинам. Глядя в лица тех, чьи дома разрушила, чьих любимых сожгла. Одни звали её героиней. Многие — мясничкой. По сей день большинство не знает, как к ней относиться. Но имя, на котором сошлись, знают все.

— Пепельная Львица, — пробормотал я.

Я услышал, как отворяются двери великого замка, и, словно призванная своим именем, появилась кузина со свежей когортой солдат. Я смотрел, как она шагает через двор, ожоговые шрамы выгравированы на лице, огонь в глазу. Двенадцать лет назад меня изгоняли из Серебряного Ордена; немудрено, что я прежде не слышал истории кузины. Но немудрено и то, что Шарлотта думала обо мне так дурно. Пока я разъезжал, соблазняя монашек и нарушая священные клятвы, она сжигала половину этого города, чтобы спасти другую.

— Та ещё женщина, — сказал Лаки.

— Та ещё безумица, — ответил Аарон.

Шарлотта остановилась передо мной, и меч запел, когда она вынула его из ножен. Лейтенант Матьё отступил, и его осенённый пеплом лоб помрачнел. Решётка всё ещё стояла меж нами, единственный здоровый глаз Шарлотты прикован к моему. Я был напряжён, как тетива в руках её лучников, Аарон ощетинился рядом, готовый проломить эти железные прутья прежде, чем эти фанатики перебьют нас всех.

Губы Шарлотты скривились, когда она заговорила.

— Барон Жеррар примет вас теперь.