Одним из величайших людей древней республики был Марк Фурий Камилл, разрушитель Вейев, победитель галлов и восстановитель разоренного галлами родного города, прославленный за это римлянами как отец отечества и второй Ромул, — энергичный, неутомимый воин, стоявший во главе правления семь раз в качестве военного трибуна и пять в качестве диктатора, и при этом ревностный защитник патрицианских интересов.

Такой славы Марк Фурий достиг исключительно благодаря собственным способностям. Впервые молодой Фурий отличился в кровопролитном сражении, происходившем в 431 году до Р. X. на Алгиде: раненный копьем в бок, он ринулся на противника и обратил его в бегство.

Деятельность военачальника Камилл начал во время войны против Вейев. Вейи лежали к северу от Тибра, на обрывистом со всех сторон возвышении, между двумя ручьями, соединявшимися у подошвы этого возвышения в речку Кремеру, приток Тибра. Это был один из могущественных городов Этрурии. Он был не меньше Рима по площади и не уступал ему населением; красотой же построек он превосходил Рим.

Римляне враждовали с Вейями с первых дней своего существования. В 474 году был заключен мир, но двадцать девять лет спустя боевые действия возобновились; на первых порах, правда, они сводились к набегам и взаимному опустошению владений. Более ожесточенный характер война приняла после того, как жители Фиден выгнали римский гарнизон и признали верховную власть вейентского царя Толумния. Римляне выдвинулись против Фиден, и диктатор Мамерк Эмилий разбил объединенное войско вейентинцев и фиден-цев. Толумний пал в битве от руки консула Корнелия Косса, а Фидены были разрушены. После этого было заключено перемирие на 200 месяцев.

В это время могущество этрусков, бывших прежде сильнейшим народом Италии как на суше, так и на море и в царствование Порсенны едва не погубивших Рим, уже клонилось к упадку. Господство их на море уничтожили греки. На севере вторгнувшиеся галлы отняли у них богатую равнину реки По с ее восемнадцатью городами, а на юге самниты овладели их колониями в Кампании. В 405 году, по истечении перемирия, Рим поставил своей целью уничтожить Вейи и покорить Южную Этрурию.

В 402 году, когда Камилл в первый раз вступил в должность военного трибуна, Вейи по его распоряжению со всех сторон были окружены укреплениями. В этих укреплениях римское войско оставалось без перерыва зимой и летом в течение десяти лет — первый пример такого рода в римской истории, так как прежде в походы ходили только летом. Для защиты от зимней непогоды в этих укреплениях построили глиняные хижины. Вейентинцы защищались с отчаянной храбростью; они неоднократно делали удачные вылазки, причем извне их поддерживали капенцы и фалиски.

Наступил десятый год осады. В начале его военные трибуны Генуций и Тициний умудрились завести войско в засаду, устроенную капенцами и фалисками, и потерпели жестокое поражение. Дошло до того, что римляне стали ждать появления неприятельского войска перед своими стенами. В эти дни диктатором назначили Камилла. Он быстро разбил капенцев и фалисков и стянул все войска к Вейям.

Прежде чем нанести окончательный удар, он произнес в присутствии всего войска: «Под твоим предводительством, Пифийский Аполлон, и влекомый твоим божественным духом, приступаю я к разрушению города Вейев и даю обет принести в дар тебе десятую часть добычи. И тебя, царица Юнона, в настоящую минуту обитающую в Вейях, молю я последовать за нами, победителями, в наш город, который скоро сделается и твоим, так как тебя примет в свои стены достойный твоего величия храм!» После этих слов войска по приказу Камилла ринулись со всех сторон к городу, между тем как отряд избранных воинов двинулся подземным ходом и скоро очутился в храме Юноны, внутри крепости. Вейентинцы, занятые отражением врага на стенах, и не подозревали, что римляне находятся в самом центре города. Но скоро весь город огласился криками римлян.

Предание гласит, что в то самое время, когда римляне, пробравшиеся подземным ходом, намеревались проломить пол храма Юноны, вейентинский царь собирался принести жертву Юноне, поскольку гадатель предсказал ему, что победа будет за тем, кто совершит жертвоприношение. Вдруг из-под пола выскочили римские воины, схватили жертву и отнесли ее диктатору, который исполнил над ней обычный обряд и тем склонил победу на свою сторону.

На следующий день после взятия Вейев диктатор продал пленных, и вырученные деньги, не без ропота народа, были переданы в государственное казначейство. Когда разграбили все, что составляло человеческую собственность, приступили к такой же операции с вещами, посвященными богам, и с самими богами. Специально отобранным юношам было поручено перевезти в Рим статую Юноны. Облекшись в белые одежды, юноши отправились в храм и благоговейно наложили руки на богиню. Один из них спросил: «Юнона, желаешь ты отправиться в Рим?» — и позже многие говорили, что богиня утвердительно кивнула головой; другие рассказывали, что она явственно ответила «да». Статую сняли с пьедестала и перевезли в Рим, на Авентинский холм, где четыре года спустя Камилл построил храм в честь Юноны.

Весть о завоевании Вейев вызвала в Риме неописуемый восторг. Сенат приказал праздновать победу в продолжение четырех дней; так долго не длилось еще ни одно празднество. Точно так же невиданной до сих пор торжественностью ознаменовалось триумфальное вступление Камилла в Рим. Он въехал в Капитолий на колеснице, запряженной четырьмя белыми конями, и тут же торжественно сложил с себя диктатуру. Но эти белые кони показались гражданам проявлением слишком большого тщеславия со стороны победителя. «Он хочет, — говорили они, — поставить себя наравне с богами; только Юпитеру и солнцу прилична такая упряжка».

Еще большее раздражение в согражданах вызвал Камилл сообщением о своем обете принести в дар Аполлону десятую часть добычи и что народ должен заплатить этот священный долг. Отделить десятую часть из награбленного имущества сразу после взятия Вейев было нетрудно, но теперь, когда все уже разделили между людьми, это представляло большую сложность. Посовещавшись, верховные жрецы приказали, чтобы каждый гражданин, руководствуясь собственной оценкой, но сделанной не иначе как под присягой, отдал Аполлону десятую долю своей добычи.

Раздражение народа дополнилось еще и тем обстоятельством, что обширные поля вейентинцев сделались римской государственной собственностью. Трибуны требовали, чтобы народу было предоставлено пропорциональное участие в пользовании этими землями, но это было совсем не по сердцу корыстолюбивым патрициям, во главе которых стоял Камилл. Неудивительно поэтому, что народ возненавидел его.

После падения Вейев римляне обратили оружие против других городов Этрурии. Первыми изъявили покорность капенцы. Фалисков Камилл заставил отступить к предместьям их главного города Фалерии. Этот город, построенный на высоком и крутом утесе и обнесенный сильной каменной стеной, мог сопротивляться долго, но дело приняло для римлян благоприятный оборот быстрее, чем можно было ожидать. Учителю, которому лучшие семьи Фалерии доверяли своих детей, пришло в голову отдать их в руки римского полководца. Он ежедневно выводил своих учеников за городские стены для гимнастических упражнений и постепенно приучил их удаляться все дальше и дальше; наконец он дошел с ними до римских аванпостов и объявил, что желает переговорить с полководцем.

Приведенный к Камиллу, изменник сказал ему, что ставит его благосклонность выше своего долга и вместе с этими мальчиками, отцы которых стоят во главе Фалерии, передает в руки римлян враждебный город. Выслушав эти слова, Камилл ужаснулся и отвечал: «Ни народ, ни полководец, к которому ты, злодей, явился со своим нечестивым даром, не разделяют твоего образа мыслей. Правда, что между нами и фалисками не существует союза, какой обыкновенно заключают между собой люди; но тот союз, которым соединяет людей природа, существует и должен оставаться неразрывным. Война, как и мир, имеет свои правила, и мы умеем охранять их настолько же справедливо, насколько и храбро. Мы ведем войну не с этими детьми, которых щадят даже при завоевании городов, но с людьми вооруженными, которые, не получив от нас никакого вреда или оскорбления, нападали на римский лагерь перед Вейями. Ты победил их, насколько это тебе было возможно, с помощью неслыханного преступления; я же хочу одержать победу теми же римскими средствами, которые помогли мне завладеть Вейями, то есть храбростью и оружием».

После этого он велел раздеть изменника донага и связать ему на спине руки, а детей снабдил розгами и плетьми и велел гнать его обратно в город. Как раз в это время фалиски узнали об измене учителя; город огласился плачем и криками негодования, но в ту минуту, как знатные отцы и матери в отчаянии кинулись за ворота города, дети появились перед ними, погоняя голого и связанного учителя. Камилла они прославляли как спасителя и отца. Горожане пришли в восторг от великодушия римского правителя и немедля созвали народное собрание, на котором решили отправить к Камиллу посольство с заявлением, что город передает свою судьбу в его руки. Камилл отправил этих посланников в римский сенат. Они прибыли в Рим и обратились к сенату со словами: «Вы, почтенные отцы, и ваш полководец одержали над нами победу, которая не может быть осуждена ни богами, ни людьми, и мы сдаемся вам в убеждении, что под вашей властью будем жить счастливее, чем под управлением наших собственных законов. Исход этой войны представляет человеческому роду два благих примера: вы предпочли в войне честность несомненной победе, мы, тронутые этой честностью, принесли вам победу добровольно. Мы — ваши подданные. Отправьте кого хотите для принятия нашего оружия, наших заложников и нашего города, который ждет вас с открытыми воротами. Вам никогда не придется быть недовольными нашим подданством, точно также, как нам — вашим владычеством».

В следующих, 392 и 391 годах римлянам покорились этрусские города Сальпинум и Вольсинии; таким образом, в их руках оказалась большая часть Южной Этрурии; в это время они столь же успешно воевали с вольсками и эквами. Благосостояние Рима быстро росло, ни одно государство не могло поспорить с ним могуществом. Но вдруг, совершенно неожиданно, с севера принеслась буря, которая опрокинула это здоровое, роскошное здание и почти уничтожила его. То были галлы.

Так уж вышло, что этому событию предшествовало изгнание Камилла. Он был большой мастер возбуждать к себе ненависть простого народа. После похода против фалисков Камилл тоже не разделил между воинами всю отнятую добычу, и это всколыхнуло воспоминания о происшедшем вслед за взятием Вейев. В 391 году трибун Луций Апулей обвинил Камилла перед народным собранием в сокрытии части вейентинской добычи. В это время Камилл был в трауре по случаю смерти сына и, по тогдашнему обычаю, не выходил из дому; узнав о случившемся, он созвал друзей и просил их не допустить, чтобы его несправедливо осудили по такому позорному обвинению. Но друзья отвечали, что в нынешней ситуацию не смогут защитить его перед судом, но готовы помочь в уплате денежного штрафа, к которому он, по всей вероятности, будет приговорен; тогда разгневанный Камилл решил не дожидаться суда и отправиться в изгнание. На суде его заочно приговорили к денежному штрафу в 15 тысяч ассов.

Ливий утверждает, что причиной, побудившей первые толпы кельтов или, как их называли римляне, галлов, перейти через Альпы в Верхнюю Италию, была соблазнившая их сладость тамошних плодов и особенно вина. О переходе галлов в Италию Ливий собрал следующие сведения. В царствование Тарквиния Ириска Амбигатус, царь битуригов, главного народа тогдашней Галлии, видя, что население государства возросло до крайней степени, решил выселить за границу своих обоих племянников Белловеза и Сиговеза с частью народа. Согласно гаданию по полету птиц на долю Сиговеза выпали Геркинийские леса, Белловезу же боги указали более приятный путь — в Италию. Он перешел через Альпы, разбил этрусков около Тичинуса (Тессино) и построил город Медиоланум (Милан). Поселившиеся в этой местности галлы назвались инсубрами. За первыми выходцами из Галлии двинулись их последователи — например, ценоманы, избравшие для себя местность к востоку от инсубров. После занятия галльскими народами всего пространства между рекой По и Альпами на южный берег По переправились бойи и лингоны; они вытеснили не только живших здесь этрусков, но и умбров. Последними появились сеноны, поселившиеся вдоль Адриатического моря на пространстве от Ариминума (Римини) до Анконы. Сеноны и были тем самым народом, который в 391 году под предводительством Бренна осадил этрусский Клузиум.

Галлы были грубые и воинственные варвары с длинными косматыми волосами и огромными бородами. Мирно обрабатывать землю собственными руками казалось свободному галлу занятием постыдным; они любили кочующую жизнь, сражения, пробавлялись грабежами и распространяли ужас всюду, куда ни приходили. В бой они шли в пестрых одеждах, с раззолоченным оружием; они кичливо выставляли напоказ свою храбрость и даже часто нарочно растравляли свои раны, чтобы дать более обильную пищу своему хвастовству. Сражались они без шлемов, обыкновенно длинными, дурно закаленными мечами, держа в руке исполинской величины щиты, большей частью пешком, а в тех случаях, когда в деле участвовал маленький отряд, — верхом; колесницы были тоже в употреблении. Как бешеные бросались они на врага, оглашая воздух страшным ревом и оглушительными звуками бесчисленного множества рожков. Такой неприятель был для итальянских народов совершенно новым явлением, и понятно, что при первой стычке он приводил в ужас и обращал в бегство даже мужественного, испытанного в боях римлянина.

Когда эти страшные варвары расположились перед стенами Клузиума и стали опустошать принадлежавшие этому городу земли, его испуганные жители отправили в Рим посольство с просьбой о помощи, хотя до этого времени никогда не находились в сколько-нибудь дружеских отношениях с Римом. Воевать римляне не имели никакого желания, но вместо того, чтобы благоразумно воздержаться от всякого вмешательства в это дело, послали в Клузиум депутацию, чтобы склонить галлов к добровольному отступлению. Депутация состояла из трех Фабиев, сыновей верховного жреца Марка Фабия Амбуста, — людей молодых и легкомысленных. Явившись к галлам, они передали просьбу римского сената не нападать на людей, не сделавших им никакого вреда, и прибавили, что римляне, если это окажется нужным, сумеют защитить оружием город, попросивший их покровительства. Галлы отвечали, что слышат про римлян впервые, но верят, что это народ храбрый, так как иначе клузинцы не обратились бы к нему с просьбой о заступничестве. «Пусть, — прибавили они, — клузинцы уступят нам часть своих земель, которых у них слишком много, а не согласятся — мы сразимся с ними в вашем присутствии, чтобы вы могли засвидетельствовать дома, до какой степени галлы превосходят всех остальных людей храбростью». Тогда римляне спросили, на основании какого права можно отнимать земли у их собственников и чего, собственно, ищут галлы в Этрурии. «Наше право, — надменно отвечали галлы, — в нашем оружии; храбрым людям принадлежит мир».

За этим словопрением последовала схватка между галлами и клузинцами, и римские депутаты имели неосторожность стать в ряды клузинцев. Квинт Фабий налетел на одного из галльских предводителей и пронзил его копьем. Это привело галлов в бешенство, и многие хотели немедленно двинуться на Рим, но старейшины настояли на том, чтобы отправить в Рим посольство с требованием выдачи Фабиев. Римский сенат не одобрил поступка Фабиев и нашел требование галлов справедливым, но предоставил решение дела народу. Народ отказал в выдаче и даже избрал трех Фабиев консулами-трибунами на следующий год. Галлам отвечали, что, пока римлянин занимает такую должность, личность его неприкосновенна и что они могут вернуться через год, если их негодование до тех пор не уляжется.

Эта насмешка привела галлов в бешенство, и семидесятитысячное их войско выступило против Рима. Им навстречу вышло римское войско в количестве сорока тысяч человек. Ядро римской армии, двадцать четыре тысячи человек, заняло место на равнине между Тибром и расположенными справа от него возвышенностями; остальная часть разместилась на этих возвышенностях; между обеими враждебными армиями протекала в глубоком русле река Аллия. Галлы не вступили в бой с главными римскими силами, утвердившимися на равнине, но кинулись на войска, которые стояли на высотах. Со страшным воем, при оглушительном визжании рожков, рубя направо и налево длинными мечами, они ворвались в неприятельские ряды такими массами и так бешено, что римляне, приведенные в ужас свирепостью этих чудовищ, обратились в бегство и увлекли за собой войска, стоявшие в долине. Галлы погнали римлян к Тибру. Ужас беглецов был так велик, что один опрокидывал и топтал другого, задние ряды наступали на передние. Наконец вся масса оказалась в реке, и многие утонули от тяжести своего вооружения. Сумевшие переправиться через реку бежали в опустевшие Вейи и укрылись за городскими стенами. Такого поражения не знала римская история.

Галлы изумились такой легкой и внезапной победе. Сначала победители остановились, как бы не понимая, что случилось, потом принялись за грабеж. Они рассеялись по полю сражения, сняли с убитых все, что нашли на них, отрубили им головы, нагромоздили целые горы оружия и затем всю ночь праздновали победу. На следующий день они двинулись против Рима. Высланные вперед всадники вернулись с известием, что все городские ворота отворены и на стенах не видно вооруженных людей. Галлы, боясь засады, остановились и расположились на ночлег между Римом и Анио.

В городе царила паника; в Рим вернулись только немногие воины, и о защите города нечего было и думать. Правительство и граждане потеряли голову. Когда же невдалеке от городских стен раздались дикие крики и победные песни варваров, многие поспешили в Капитолий. Остальной народ рассеялся по окрестностям. Значительная часть бежала в этрусский город Цере. Туда же были перенесены жрецами и девственницами-весталками вверенные их хранению святыни; остальные священные предметы зарыли в часовне. Старейшие сенаторы, числом около восьмидесяти, решили умереть за свой народ. Эти старцы вышли на площадь, сели там в свои курульные кресла и стали ждать врага.

На следующий день галлы без всякого сопротивления вошли через Коллинские ворота в город. Улицы были пусты, дома затворены; с недоумением двигались варвары по вымершему Риму и наконец достигли площади. Здесь они увидели почтенных старцев, сидевших неподвижно в креслах, держа длинные жезлы с набалдашниками из слоновой кости в руках; величие, которым были проникнуты их лица, придавало им вид богов. С каким-то благоговением смотрели дикари на эти неподвижные фигуры, сомневаясь — живые это существа или изваяния из камня. Наконец один галл подошел к Марку Папирию и потрогал его длинную седую бороду; старик в ответ ударил варвара по голове жезлом. Галл тотчас зарубил его, а затем варвары умертвили остальных сенаторов. После этого они разбрелись по городу, стали врываться в дома, грабить и жечь их. Скоро пожар вспыхнул в разных частях города, а через несколько дней весь Рим представлял груду пепла, за исключением нескольких домов, в которых поселились на время предводители галлов.

Покончив с домами, галлы пошли на штурм Капитолия, но были отбиты с таким кровопролитием, что не решились сделать второй попытки и начали осаду. Скоро, однако, осаждающим пришлось хуже, чем осажденным. Увлеченные безумной жаждой разрушения, они вместе с домами сожгли и весь запас хлеба, находившийся в городе, а тот хлеб, что хранился в деревнях, римляне успели перевезти в Вейи. В галльском войске начался голод, а затем заразные болезни. К этому прибавился палящий зной, к которому галлы не привыкли и от которого им негде было укрыться в разрушенном городе.

Тогда галлы разделились на две части; одна продолжала держать в осаде крепость, другая грабила окрестности и доставляла съестные припасы своим товарищам. Один из отрядов грабителей появился перед Ардеей, где жил в изгнании Камилл, сокрушаясь больше о положении своего отечества, чем о своей собственной судьбе. Камилл явился на собрание жителей Ардеи и предложил им напасть на галлов. Как только наступила ночь, ардейцы подобрались к неприятельскому лагерю, где воины все, как один, лежали пьяные. О правильном сражении не могло быть и речи — началась дикая резня; полусонные галлы были изрублены на куски, а те, которые находились в отдаленном конце лагеря, бросились в бегство.

Таким образом, Камилл напомнил о себе, и римляне, собравшиеся в Вейях, решили призвать его из Ардеи, предварительно испросив разрешения у сената. Отважный юноша, по имени Понтий Коминий, принял на себя это поручение. Он поплыл ночью по Тибру и достиг того места, которое находилось на наиболее близком расстоянии от крепости; тут, обманув бдительность неприятельских часовых, он взобрался вверх по крутому утесу и был приведен к сенаторам, находившимся в Капитолии. Сенаторы постановили назначить Камилла диктатором.

Капитолий тем временем оказался в большой опасности. Галлы обнаружили на утесе следы ног Коминия и в следующую ночь попытались проникнуть в крепость тем же путем. Ни один часовой не заметил их приближения. Даже собаки, обыкновенно столь бдительные, остались спокойны, но гуси, содержавшиеся в храме Юноны, услышали приближение посторонних и зашумели. Их гогот разбудили воина Марка Манлия; он вскочил, поднял тревогу и первым встретил врага. Сильным ударом меча он сбросил в бездну галла, уже вскарабкавшегося на утес. Варвар в падении увлек за собой стоявших ближе к нему; остальные отступили под градом стрел и камней. Оплошавших часовых на следующий день сбросили с утеса, а Манлия почтили тем, что каждый принес в его дом, находившийся в крепости, немного хлеба и вина, что при острой нужде в еде было серьезной наградой. С этими событиями связывают своеобразный римский обычай, состоявший в том, что ежегодно, в один из дней, по улицам проносить распятую на кресте собаку и великолепно убранного гуся, чтобы воздать честь гусям как спасителям Капитолия и наказать собак, забывших свою обязанность.

Осажденные римляне страшно страдали от голода, дошло до того, что были съедены кожаные щиты и подошвы. Но и галлы страдали от голода и болезней, долгая осада сильно утомила их. Наконец они предложили римлянам вступить в переговоры, и был заключен мирный договор. Условия его были тяжелы для римлян: за отступление неприятеля следовало заплатить тысячу фунтов золота. Вдобавок победители стали взвешивать это золото на фальшивых весах. Консул-трибун Квинт Сульпиций восстал против этой несправедливости. Тогда вождь галлов Бренн надменно бросил на весы еще свой меч и воскликнул: «Горе побежденным!»

Но еще не окончилось взвешивание, как появился Камилл во главе наскоро набранного войска и объявил договор недействительным. На развалинах Рима произошла схватка, в которой растерявшиеся галлы были разбиты так же легко, как римляне при Аллии. Они бросились в бегство, но были перебиты все до единого — некому было даже сообщить другим галлам о постигших их бедствиях.

Камилл, снова спасший отечество от врагов, торжественно вступил в город, и солдаты в своих победных песнях сравнивали его с Ромулом.

Но в каком положении находился город, куда теперь вступил триумфатор? Все дома лежали в пепле и развалинах; уцелели только храмы и большие каменные здания. Жители лишились не только пищи и крова, но даже домашней утвари и земледельческих орудий. Число граждан, и особенно воинов, значительно уменьшилось, а соседние народы, покоренные римским оружием до вторжения галлов, были совсем не прочь воспользоваться беспомощностью и разорением своих победителей, чтобы отомстить им и возвратить себе свободу. В этом критическом положении сосредоточение высшей власти в одних руках представлялось целесообразным. Поэтому патриции упросили Камилла остаться диктатором до тех пор, пока не будет восстановлен город. Сенат постановил: «Все священные места должны быть приведены в прежний порядок и очищены от осквернения. С гражданами города Цере заключить дружественный союз за то, что они дали приют святыням римского народа и его жрецам. В честь Юпитера, охранившего в дни бедствия свое местопребывание и крепость римского народа, будут отныне праздноваться Капитолийские игры». Взятое обратно у галлов золото вместе с другим золотом, спасенным в различных храмах, положили под креслом Юпитера в Капитолии.

По всему городу началось строительство. Кирпич раздавался от казны, и всем было разрешено добывать камень и рубить лес где угодно. Большую часть строительного материала привозили из Вейев. Так как каждому хотелось как можно скорее обрести кров, дома возводились большей частью маленькие и лепились один около другого в беспорядке, вследствие чего образовались узкие и кривые улицы. Такую планировку Рим сохранял до времени императоров.

Нашествие галлов совершилось в 390 году до Р. Х. В следующие затем годы окрестные народы старались воспользоваться слабостью Рима, чтобы возвратить свои прежние владения. В 389 году Камилла снова избрали диктатором. Он разбил наголову вольсков, затем двинулся против эквов, у которых отнял завоеванный ими римский город Болу. Пока он воевал с эквами, этруски осадили римскую колонию и крепость Сутриум. Камилл быстро пошел на помощь осажденным и появился перед Сутриумом как раз в момент, когда этруски завладели им и, не подозревая об опасности, грабили город. Камилл стремительно напал на них, отнял награбленную добычу и уничтожил их войско. По возвращении в Рим его почтили тремя триумфами. В последующие десять лет, в продолжение которых Камилла избирали консулом-трибуном еще трижды, владычество Рима опять утвердилось на прежнем пространстве.

Для увеличения числа граждан, значительно сократившегося после галльского нашествия, сенат в 388 году предоставил право римского гражданства тем жителям Вейев, Капены и Фалерии, которые помогали римлянам в прошедших войнах. Из этого нового населения составили четыре новые трибы; таким образом, число римских триб возросло с 21 до 25.

Разрушение Рима повлекло за собой крайнее обеднение большинства плебеев. В 376 году два трибуна, Гай Лициний Столон и Луций Секстий, предложили принять законы, которые могли, с одной стороны, облегчить жизнь плебеям, а с другой — нанести большой ущерб интересам патрициев. Народ поддерживал Лициния Столона и Луция Секстия, чаша весов склонялась не в пользу патрициев, и в 368 году они прибегли к крайнему средству: восстановили должность диктатора и избрали на нее испытанного защитника своей партии Камилла, которому было уже около восьмидесяти лет. Несмотря на преклонный возраст, Камилл энергично принялся за дело, но и ему пришлось отступить. Он удалился в свой дом и через несколько дней под предлогом болезни сложил с себя диктатуру. Вероятно, ему стало ясно, что сопротивление воле большинства народа бесполезно.

В конце концов закон, предложенный трибунами, был принят, а плебей Луций Секстий стал консулом. Но так как патриции отказывались утвердить в комициях по куриям выбор новых консулов и этим открыли перспективу новых и долгих споров, Камилл вмешался в дело и устроил соглашение, по которому судебная власть была у консула отобрана и возложена на особого чиновника из патрициев. Так возникла претура. Претор был в известной степени третий консул, который занимался судопроизводством и в отсутствие консулов исполнял их должность.

В 365 году Камилл умер от моровой язвы, и смерть его стала для Рима тяжелой утратой.