Последние часы халифа описал еще один багдадец, попавший в плен, — судья Ахмед ибн Салам. В дом, куда его поместили, вскоре привели человека: он был в одних штанах и чалме, а на плечах у него висело какое-то тряпье. Когда пленник размотал чалму, Ахмед увидел, что перед ним аль-Амин. Они стали беседовать: оказалось, аль-Амину сказали, что его брат аль-Мамун умер, и Ахмед успокоил его, заверив, что это не так и что брат наверняка сохранит ему жизнь: «Родство заставит его смилостивиться над тобой!»

Вскоре в комнату вошел какой-то вооруженный человек, внимательно посмотрел на аль-Амина и вышел. По его виду Ахмед понял, что халифа убьют. Халиф стал жаловаться, что чувствует «страшное одиночество», и попросил его обнять. «И я прижал его к себе и почувствовал, что у него сильно билось сердце», — писал Ахмед. Через несколько минут к дому подскакали всадники и остановились у дверей. Услышав их, аль-Амин заметался по комнате, крича: «Пропала душа моя, разве ничего нельзя сделать, разве никто меня не спасет?» Дверь распахнулась, и в комнату вошло несколько персов с обнаженными мечами. Они застыли в нерешительности, глядя на халифа, а тот схватил подушку и крикнул: «Я сын дяди Посланника Аллаха, сын ар-Рашида, брат аль-Мамуна, вам нельзя меня убивать!» Один из персов подскочил и ударил его мечом по голове, но аль-Амин швырнул в него подушкой и попытался отобрать меч. Товарищи перса бросились ему на помощь: один солдат вонзил меч в живот халифу, другой перевернул его тело и ударил по затылку. Потом они «взяли его голову» и вышли из палатки.

Голову аль-Амина отвезли в Багдад к Тахиру, который приказал водрузить ее на ворота, а затем отправили аль-Мамуну, обложив ватой и набив консервирующими травами. Получив голову брата, аль-Мамун расплакался, но Фадл ибн Сахл напомнил ему, что, если бы не милость Аллаха, он мог бы и сам оказаться на его месте. Тогда новый халиф приказал насадить голову на столб и обязать каждого из воинов, получавших жалованье, подходить к столбу и проклинать ее. Какой-то перс, не зная, чья это голова, проклял и ее хозяина, и его родителей, и весь его род, а аль-Мамун сидел и слушал его с улыбкой.