Ориген мыслил и писал свободно, не сдерживаемый никакими авторитетами. Догматы в то время еще не были приняты, поэтому Ориген мог думать, что и как хотел, шествуя путем первопроходца и в одиночку вспахивая девственную целину богословия. Позже многие его идеи были усвоены такими великими отцами Вселенской Церкви, как Григорий Чудотворец, Василий Великий и Григорий Богослов, и вошли в православную догматику. Однако в них было много спорных моментов, которые православие не могло принять, что в конце концов привело к его посмертному отлучению от Церкви.
Ориген был одним из тех, кто стоял у истоков церковного учения о Троице. Он первым ввел понятие «лица» (по-гречески «ипостаси») и сущности, хотя не различал их так ясно, как было сделано потом в Никейском символе. Ориген считал, что молиться как Богу можно только Отцу, потому что только Он и есть собственно Бог, Сын же — нечто производное от Него. Поскольку Бог Сам по Себе непостижим, между Ним и нами нужен посредник — Иисус. Это не значит, что Иисус был человеком: представлять Сына в человеческой плоти значило бы слишком близко приближать Его к человеку. На самом деле плоть Христа была лишь призрачной, или Он имел особое, эфирное, душевное тело. По мнению Оригена, Иисус мог принимать разные образы. Каждый видел Его настолько совершенным, насколько был достоин. Поэтому Его преображение видели только два ученика, и при жизни враги не могли Его арестовать, хотя Он проходил сквозь них, а после смерти Его не узнавали ученики.
Ориген утверждал, что Сын не происходит из сущности Отца (то есть не единосущен Отцу), но рождается из существа Отца, как Его энергия, направленная на мир. Все качества Бога существуют только в возможности, идеально, пока Он не делает их реальными, обращая на мир: Сын и есть реальное воплощение этих качеств. Если Бог — скрытая энергия, то Сын — ее видимое проявление. Бог — чистый белый свет, а Сын — призма, разлагающая его на отдельные цвета. Ориген считал, что, если Бог благ и всемогущ, значит, Его благость и всемогущество на что-то направлены. На что? На мир. Мир не может не существовать, иначе Бог не был бы ни всемогущим, ни благим: Ему не в чем было бы проявлять эти качества. А поскольку Бог вечно благ, то и мир существует вечно. Он безначален и бесконечен, точнее — безначальна и бесконечна бесчисленная смена идущих друг за другом миров. Каждый из них индивидуален и неповторим.
Зло возникает из нежелания свободных духов (ангелов) стремиться к совершенству. Пока одни поднимаются к Богу, другие падают вниз в несвободу, в материю. По Оригену, сначала существовали только духи, равные между собой. Потом некоторые из них добровольно отпали от Бога, охладели и спустились и образовали души. Когда они пали еще больше, образовался материальный мир, а души вселились в тела. Какова душа, таково и тело, поэтому все люди выглядят по-разному. Падшие души страдают, потому что страдание есть инструмент спасения, обратного движения вверх. Страдающий понимает и осознает свою греховность и стремится от нее избавиться. Каждое последующее рождение души — это путь вниз или вверх, к падению или спасению, в зависимости от того, как она прожила свою жизнь. Души воплощаются в новые тела в новых мирах, пока все в конце концов не придет к единству спасения — апокатастазису.
Ориген первым ввел понятие Богочеловека. Иисус нисходит в мир, чтобы восполнить падшую тварную природу Своим совершенством и всех вернуть к Богу. Речь идет не только о людях, но и обо всех разумных душах, так или иначе отпавших от Бога, будь то демоны или ангелы. «Было бы нелепо думать, что Христос пострадал за людей, но не пострадал и за ангелов: ведь и самые совершенные между ними тоже не безгрешны». Дьявол держал нас в аду по праву, потому что мы согрешили; но Христа он удержал не по праву, потому что Тот не согрешил. За эту несправедливость ему пришлось отдать и тех, кто согрешил. Получилось по поговорке: откусил больше, чем мог проглотить.
Наш мир не единственный — когда он закончится, за ним последуют другие. Очищение и спасение в нашем мире совершаются не до конца (это видно из простого жизненного опыта). Каждый новый мир необходим, чтобы очистить еще не спасенные души. Эти миры будут все лучше и лучше, а грешников в них — все меньше и меньше. Последний мир будет лучше всех, материальное в нем сведется к минимуму, духовное будет торжествовать. Наконец, нигде не останется никакого зла, все закоренелые грешники, даже сам дьявол, раскаются и обратятся к Богу. Материальный мир исчезнет за ненадобностью, и настанет вселенское единство духов. «И будет Бог все во всем» (1 Кор. XV, 28).
Во всех гностических системах есть одна общая черта, которую условно можно назвать «небом, смешанным с грязью» или «духом в капкане». Трагичность мира гностики видели в том, что духовное начало находится в нем в чужой среде, мучаясь и тоскуя по своей небесной родине. Тем, кто хранил в себе эту небесную искру, гностицизм нес благую весть — понимание того, что их плен не вечен и каждая страждущая душа вернется в подобающий ей мир.
Другая характерная черта — ступенчатое нисхождение от абсолютного света в абсолютный мрак и гигантский скачок, который совершает «духовный человек» с самой нижней ступеньки на самую верхнюю. Процесс творения гностицизм воспринимал как поэтапное удаление от полноты Бога и общую деградацию, приводящую к духовной слепоте. Но этот все дальше расходящийся разрыв неожиданно замыкается в круг, когда тусклая точка в самом конце пути — человек — вдруг вспыхивает изначальным небесным светом самого Творца. Они протягивают друг другу руки через мироздание: духовный порыв человека, идущий снизу, встречается с щедростью и милосердием божества, идущими сверху, и насквозь пронизывают все бытие сверху донизу. Так из дисгармонии разделения возникает гармония единства, которая придает гностицизму характер апокалиптического оптимизма, свойственного и христианству.
Система Юстина
Примером сложной системы гностиков может служить мифология Юстина. В его изложении Элохим, мужское начало, соединился с женским началом по имени Эдем (другие его имена — Израэль и Иэль). От них родились 24 ангела, которые создали Рай, его реки и деревья. Среди них было двенадцать ангелов с мужским, духовным началом: Михаил, Варух (он же «Древо жизни»), Гавриил и др.; и двенадцать ангелов с женским, материальным началом: Бабели (она же Афродита), На-ас (на древнееврейском его имя значит «змей»; он же «Древо познания»), Белиал, Сатан и другие. Ангелы создали тело человека, Элохим вдохнул в него дух, а Эдем — душу. Элохим, побуждаемый своей небесной природой, возносится к небу и познает истинного Бога (Иегову), отказывается от Эдема и всего созданного им, то есть Рая и человека, чтобы остаться с Богом. Эдем, после тщетных попыток вернуть Элохима, вымещает свое зло на человеке, приказывая своим двенадцати ангелам мучить его. На помощь Элохим посылает своего ангела Варуха, и тот учит людей, что нужно вкушать от всех деревьев райских, кроме Нааса, древа познания, потому что в нем абсолютное зло. Однако Наас соблазняет Адама и Еву яблоком. Варух продолжает борьбу, сначала через Моисея и пророков у иудеев, потом с помощью Геракла у язычников. Геракл борется против двенадцать ангелов Эдема, побеждает их всех, даже Нааса, принявшего форму Лернейской гидры, но уступает Бабели-Афродите, которая соблазняет чувственную сторону его души через царицу Омфалу. Наконец, Варух является двенадцатилетнему Иисусу, сыну Иосифа и Марии, и научает его истине. Наас, желая погубить Иисуса, обрекает Его на распятие, но Иисус обратился к Эдему, сказав: «Жено, вот сын твой», то есть «вот твое тело и душа», а дух Свой вручил Господу и вознесся к Иегове. Так же может спасти себя и любой человек, который прочитает и правильно поймет книгу Варуха.
Упоминание о книге тут не случайно: книги всегда были важны для спасения у гностиков, через них открывалась истина. Каждая секта и школа имели свои книги, которые или прямо падали с неба, или были оставлены мифическими учителями.
Система Василида
По учению Василида, мир есть «панспермия», то есть чистая потенция, совокупность семян, которые постепенно развиваются во времени. Эта квинтэссенция сущего неопределенна и проста, как бесцветное яйцо павлина, в котором уже заложены все радужные цвета его хвоста. Из ее бесформенной смеси выделяется сначала «первый сын», который возносится к первоначалу, то есть Богу. (По Василиду, Бог — не что-то сущее, а то, что создает сущее, значит, само оно — не-сущее, и о нем вообще ничего нельзя сказать.) Потом появляется «второй сын», или Дух Божий, который не может вознестись к первоначалу и образует между ним и низшим миром границу — небесную Твердь. Все остальное происходит уже под Твердью, в низшем мире. Здесь появляются архонты, местные творцы, не подозревающие о небесном мире и считающие себя истинными богами. Они создают восьмерицу, или огдоаду, представляющую собой эфирный мир, и седмирицу, или гебдомаду, то есть мир семи планет.
Все это время в низшем мире остается и «третий сын» — духовный человек, который томится в нем, как в тюрьме, и жаждет выйти на свободу. Бог тянет его к Себе, как магнит притягивает железо. Не только человек, но и все божественные элементы, которые оказались в сотворенном низшем мире, в силу своей природы притягиваются к Богу и стремятся вырваться из плена мира материального. В конце концов все придет к тому, что Божье вернется к Богу, а тварное и плотское навсегда останется в низшем мире. Этому последнему, чтобы оно не страдало вечно от своей отъединенности от Творца, Бог в конце времен из милосердия даст «великое неведение». Все, кто смог, спасутся, а кто не смог, забудут даже о возможности спасения, поэтому их существование не станет для них вечными муками.
Система Валентина
По Валентину, вся полнота бытия, или плерома, состоит из 30 эонов («вечных сущностей»), разбитых на супружеские пары. Изначально существует Первоотец, или Вифос (Бездна), который образует первую брачную пару с Молчанием, именуемым также Мыслью и Благодатью. От нее рождается следующая пара: Ум (Единородный, Отец) и Истина, вступающие в брак между собой; от них рождается пара Слово и Жизнь, от нее — во-первых, пять пар эонов, называемых Декадой (Десятерицей), и, во-вторых, брачная пара Человек и Церковь. Наконец, от последней рождаются шесть пар эонов, называемые додекадой, то есть двенадцатерицей. Последняя из этих пар — София (Мудрость) и Вожделенный. Итого получается тридцать эонов, огражденных неким Пределом, или Крестом, отделяющим плерому от небытия (кеномы).
Эоны возникают не случайно: их рождение — это процесс мышления Первоотца о самом себе. Он постигает себя, создавая эоны и созерцая их как нечто внешнее, как плод своего творения. Так художник мог бы лучше понять себя, глядя на написанные им картины. Об этом писал гностик Марк, толкователь Валентина: «Желая облечь в формы невидимое, Вифос (Первоначало) произносит Слово». Самопознание Вифоса заключается в том, что он произносит свое имя, которое состоит из тридцати букв и четырех слогов. Каждая буква — это эон, первый слог — первая четверица эонов, второй слог — вторая четверица, третий — декада, четвертый — додекада.
Эоны в плероме неравноценны: из них только Ум способен целиком познавать Первоотца, но он не может передать свое знание нижестоящим эонам, потому что его удерживает Молчание. В результате духовная жизнь эонов становится тем беднее, чем дальше они стоят от Первоотца, а их неудовлетворенность, наоборот, все больше растет.
Назревающий конфликт приводит к тому, что София, последний из женских эонов, разрывает связь со своим супругом Вожделенным и проникается страстью к Первоотцу, стремясь напрямую слиться с его сущностью. Это невозможно и едва не приводит к ее гибели. Софию удерживает Предел, и она рождает от своей бесполезной страсти 31-й эон, выродок, именуемый Мыслью. Чтобы восстановить равновесие, Ум и Истина производят новую пару — Христос и Святой Дух, которые успокаивают Софию и возвращают ее Вожделенному, а Мысль выбрасывают за пределы плеромы. После успокоения плеромы все эоны творят плод благодарности в честь Христа и таким образом рождают Иисуса — всю полноту плеромы, ее цвет и славу. Ему нет брачной пары, но в конце времен Он должен соединиться с отверженной Мыслью и окончательно восстановить гармонию. Поскольку Его назначение — спасти погибшее, Он называется Спасителем.
Где же во всем этом земной мир и человек? Они находятся в самом низу, за пределами плеромы. Выброшенная в кеному Мысль (называемая также Ахамот, то есть Мудрость), бесформенная и ничего не понимающая, смутно стремится обратно в плерому, вспоминая ее как покинутую родину. Сжалившийся над ней Иисус открывает ей свет истины, и тогда она порождает демиурга, творца земного мира. Ее тоска становится материей, слезы — морем, ужас — горами, отчаяние — демонами. Демиург, самая последняя и убогая ступень плеромы, создает низший земной мир по подобию высшего, бессознательно подражая Единородному, о котором он ничего не знает. Из сотворенных Ахамот души и материи он делает человека, в которого Ахамот вдыхает небесную искру, полученную от Иисуса. Благодаря этой искре человек оказывается даже выше своего творца демиурга.
Иисус появляется на земле как Мессия, чтобы спасти избранных людей. В существовании Мессии все символично и полно многозначительных числовых совпадений. Например, он имеет четыре природы по четырем слогам плеромы: небесную от Христа, духовную от Ахамот, душевную от демиурга, телесную от материи. Он прожил тридцать лет по числу ионов. Он воскресил двенадцатилетнюю дочь Иаира, намекая на страдания Софии, двенадцатого эона додекады. Его страдания на кресте символизируют страдания Ахамот, а сам крест — символ просвещения Ахамот Иисусом, Который явился ей через Крест (Предел).
В конце времен Ахамот соединится с Иисусом и вместе с ангелами, духовными людьми и всеми духовными элементами войдет в плерому. Демиург увидит истину и вознесется вместо Ахамот на восьмое небо, а все, что ниже, исчезнет в огне. Все духовное спасется, все плотское погибнет.
Система манихеев
Манихейские представления о мироздании в деталях отличались от гностических, хотя совпадали с ими по сути. В их системе четвероякий Бог, Отец Величия, состоящий из света, мудрости, силы и их сочетания, покоится на престоле в центре светлого царства, которое распространяется по всем четырем сторонам света, за исключением юга, где его ограничивает царство тьмы. Если представить это в виде колеса, то север будет наверху, а юг — внизу, поэтому царство тьмы — это нижнее царство. В мире света «животворное дыхание струится по небесным пажитям, где нектар перетекает в вечность»; во тьме, напротив, кипит и бродит дикое движение, вражда и хаос. Бродя по своим владениям, царь мрака Ахриман натыкается на границу с царством света и, возжелав его, прорывается со своими силами из нижней области в верхнюю. В ответ Бог «призывает» Мать жизни, которая, в свою очередь, призывает Сына. Светоносный Сын направляется на борьбу с мраком, но добровольно терпит поражение, чтобы смешать свою светлую сущность с Тьмой, которая не может ее перенести; побежденный, он погружается на самое дно мрака, в глубокий ров, где его окружают, чтобы пожрать, страшные звери и демоны. Тогда Мать жизни призывает Живого духа, который устремляется сквозь толщи мрака к поверженному Сыну, окликает его, получает ответный зов, протягивает руку и вызволяет его из тьмы.
Однако часть света остается во тьме: чтобы вызволить ее, Живой дух сотворяет мир из костей, кожи и экскрементов побежденных князей тьмы — архонтов. Расчлененные, они остаются живыми; чтобы извлечь из них частицы света в виде спермы, появляется Третий посланник, воплощение Сына, который показывает себя мужским демонам (чья содранная кожа образует небо) в виде прекрасной обнаженной женщины-луны, а женским (составляющим тело земли) — в виде прекрасного обнаженного юноши-солнца. Преисполненные желания мужские архонты извергают семя с частицами света вниз, сотворив растения, а женские архонты, будучи беременными, разрешаются преждевременными выкидышами, произведя уродцев-животных, которые тут же принимаются поглощать растения вместе с содержащимся в них светом.
Пытаясь удержать оставшийся свет, демоны создают двух демонов, мужчину и женщину; первый пожирает все растения, вторая — всех животных; после этого они совокупляются и рождают Адама и Еву, аккумулировавших в себе, таким образом, почти весь имеющийся в природе свет. Но этот свет находится в тюрьме, поскольку плоть людей, данная им от демонов, слепа и глуха и ничего не знает о небе. Однако Третий посланник является к людям, чтобы разбудить их душу и дать им знание о небесном царстве как о родине заключенного в них света, в которую он, этот свет, и должен в конце концов вернуться. Кроме людей, в природе светоносны только Солнце и Луна, поэтому посвященные им дни недели, воскресенье и понедельник, являются чистыми, и в эти дни освобожденный свет, направляясь вверх, на север, через Полярную звезду, возвращается на небо. В конце мира на короткое время наступает царствие праведности; затем весь свет, который удалось спасти, образует Andrias, колонну света, и устремляется на небо; земля уничтожается, а демоны погружаются в бесформенную тьму, гноящуюся в глубинах космоса, и сверху их придавливает тяжелый камень. Теперь свет навсегда отделился и очистился от тьмы; но остается подозрение, что какая-то часть так и не спаслась и отныне будет томиться, погребенная в бездне вместе с мраком.
Догматическая разница между донатистами и православными, то есть «правильно учащими», была невелика. И те, и другие считали возможным принимать покаявшихся отступников — «традиторов». Нодонатисты, следуя Киприану, думали что вне истинной церкви нет ни благодати, ни таинств, поэтому каждый отступник и еретик — то же самое, что язычник, и нуждается в перекрещивании. Отпадший епископ Феликс Аптунгский, если он действительно отпал, не мог сообщить епископу Цецилиану никакой благодати при посвящении того в сан: он и сам был проклят, и другим мог сообщить только проклятие. Донатисты ссылались на слова Св. Писания: «грешника Бог не слушает», — и делали вывод, что Бог не мог слушать Феликса и не мог сообщать через него благодать. Однако это уже ставило вопрос на опасную грань субъективизма: грешник не только тот, кто явно отпал от Церкви или совершил что-то преступное и недозволенное, но и тот, кто грешит тайно, о чем никто, кроме Бога, может и не знать. Выходит, и через такого не может осуществляться никакое таинство, но чем виноваты христиане, которые крестятся и причащаются у такого священника, не зная о его грехах? Неужели Господь лишит их и крещения, и причастия за грехи недостойного пастыря? Поэтому донатистам приходилось признавать, что силу благодати теряет только тот священник, который явно отпал от Церкви, хотя бы его за это еще не осудили.
Православные настаивали на том, что благодать сообщается всякому и через всякого, кто имеет веру, даже если он оказался вне Церкви, — если вера одна и та же. У православных и донатистов она одна и та же, значит, они одинаково обладают таинствами. Однако и православные говорили, что «вне Церкви нет спасения»; истинная же Церковь только католическая, то есть всеобщая. Как примирить это противоречие? Обладание таинствами и благодатью, говорил Августин, еще не обеспечивает спасения. Сектанты — как ручеек, отделившийся от основного русла, который быстро источается и высыхает. Сектант не может воспользоваться данной ему благодатью, пока не попадет в благодатную атмосферу католической Церкви, где погасший огонь разгорится с новой силой и где эта благодать будет иметь почву.
Оставался еще вопрос, как решить, чья церковь является истинной. Католики указывали на то, что их церковь — всеобщая, она одна и та же в Риме, Коринфе, Палестине, Константинополе; донатисты же одиноки, они изолировали себя от всех. Донатисты возражали, что качество всеобщности не самое важное, праведники могут оказаться и в меньшинстве. Истинная Церковь — это Церковь святых. Донатисты больше православных заботились о чистоте своих рядов и извергали из них грешников-отступников, католики же этого не делали. Кроме того, истинная Церковь должна быть гонимой, как и предсказывал Христос. Церковь донатистов святая и гонимая, значит, она истинная. Католическая церковь не извергает грешников и преследует донатистов, она не святая и преследующая, значит, не истинная.
Католики возражали, что более праведные могут преследовать менее праведных. Что касается святости, то непонятно, как грешник может осквернить праведных, если последние не сочувствуют в душе его грехам. Не могут же грешники осквернить всех христиан самим своим существованием в Церкви, даже если другие христиане находятся на другом конце света? Тем более что и грех, и грешник могу быть скрыты. Поэтому святость Церкви вовсе не в том, чтобы извергать из себя каждого грешника, это невозможно и ненужно. В земной жизни грешники и праведники существуют в одной Церкви как плевелы и пшеница на одном поле; только после смерти последует их разделение и суд.
В Древней Церкви существовало два вида летосчисления: греческое и римское. Римское летосчисление велось от основания Рима в 753 году от Р.Х., а греческое — по олимпиадам начиная с 776 года до Р.Х, или 4773 года от сотворения мира. На эллинском востоке — в Сирии, Египте, Палестине — года считали по эре Селевкидов, основавших свою династию после смерти Александра Македонского. Началась она со смерти Александра, то есть с 311 года до P. X.
В отличие от греков, римляне не думали, что живут в какую-то особую эпоху. Даже год от основания Рима почти не употреблялся — счет времени велся по консулам. Говорили: это произошло в консульство такого-то и такого-то. Последним консулом был Флавий Василий Младший, в 541 году, и после него долгое время считали — 1-й, 2-й, 3-й год от Флавия Василия и т. д. Только после Юстиниана императоры снова стали объявлять себя консулами, пока император Лев Философ в IX веке не отменил обычай считать по консулам.
Христиан такое летосчисление долгое время устраивало. Для Церкви был важен только пасхальный цикл, определявший основные христианские праздники. Для этого рассчитывался Великий индиктион, состоявший из 532 лет, по истечении которых весь пасхальный цикл повторялся заново. Однако вести расчет Пасхи на такой долгий срок было трудно, и обычно ограничивались Малым индиктионом из 95 лет: через этот интервал пасхальные праздники тоже повторялись примерно в том же порядке, но с поправкой на високосные годы. Пасхальный цикл по Малому индиктиону был рассчитан до 531 года Кириллом Александрийским. К началу VI века стало ясно, что нужно рассчитать празднование Пасхи дальше, и за это дело в 525 году взялся западный монах Дионисий Малый.
В это время счет лет в Риме и Константинополе шел по эре Диоклетиана (то есть от вступления этого императора на престол в 284 году от Р.Х.). Правление Диоклетиана было таким долгим, а проведенные им реформы настолько фундаментальными, что по нему ввели новое летосчисление. Бесконечное царствование продолжалось и после его смерти («501-й год царствования Диоклетиана» и т. д.). Диоклетиан был гонителем христиан, поэтому они переименовали название его эры в «годы чистых мучеников», но само исчисление осталось тем же.
Дионисий Малый счел это возмутительным и предложил считать от «воплощения Господа нашего Иисуса Христа». В своих вычислениях Пасхи он поставил вместо 248 года Диоклетиана 532 год от Р. Х. Так началась «наша эра», счет по которой ведется и сегодня.
Тем не менее в церковных документах трудно найти дату «от Рождества Христова». Церковное летосчисление велось по индиктионам (не путать с Великим и Малым), которые начинались с 1 сентября 312 года и длились по пятнадцать лет. Смысл их возникновения неизвестен. Писали: такой-то год такого-то индиктиона. Греки часто указывали только год внутри индиктиона, не указывая сам индиктион.