Низкое давление, низкое… это при нем тотальная слабость и темнеет в глазах — у мамы так было. Гипотоник, с возрастом она превратилась в гипертоника — нормальное явление, частое.

— Мне бы попить… малокровие, слабость. Вы местный священник? — медленно подняла я голову и только тогда открыла глаза, взглянула — господи, прелесть какая! Будто святой с иконы — лет шестидесяти, лысина, стопроцентная седина, борода и глаза добрые.

— Настоятель к службе будут, а я здешний протодиакон. Отец Тихон. Вставай дитя… есть и вода, а как же? Давай помогу пройти в храм, негоже в шелках да на ступенях. Шаль только на голову подыми.

Придержав под локоть и усадив меня на лавку, священнослужитель отошел куда-то вглубь помещения. Я огляделась, узнавая все вокруг… подняла взгляд на купол — это он звенел когда-то моей молитвой. Интересно… прижилась аранжировка на манер славянских песнопений? Или же на мое венчание была разовая акция — своего рода подарок от настоятеля?

Славянская тема так-то опасна для церкви, ее истоки в язычестве. Но в то — мое время народ особо и не стремился… ни в церковь, ни к национальной самоидентичности. В понимании нашей молодежи славянская идентичность — атрибут культуры и истории, не являющийся значимым для реальной жизни.

Мужчина протянул мне глиняную кружку с чем-то густо-розовым в ней.

— Держи… я водицей развел вино. Не пресуществлённое в Кровь Христову — попей, — и в ответ на мой непонимающий взгляд пояснил: — Не освящали еще ее отец Николай для причастия. Можно, пей смело. Сил тебе придаст, а там поешь хорошо — Господь и управит твое малокровие, — перекрестился он куда-то на купол.

— А вдруг опьянею? — вдохнула я пряный винный аромат.

— Да с чего? Здесь стопочка всего, да и слабенькое оно.

Я выпила все, что было в кружке, посидела еще какое-то время, чувствуя, как теплеет в животе. Звон в ушах уходил, голова становилась легкой. Посидели, помолчали… опасное для меня место — столько воспоминаний.

— В чем беда-то твоя? — скучал похоже без собеседников протодиакон, — по кому облачилась в скорбное?

— Заставили и облачилась, — кивнула я, запрокинув голову и глядя куда-то вверх, а по большому счету — в никуда: — Беда моя?.. в том, что прежде всего людей в них вижу и неплохих — король, император... И даже герр Людвиг — в нем хорошего много было, но жизнь так мужика исковеркала! Он любил сына — я знаю, точно. Но условности же, приличия все эти! Любил… но даже умирая, ничего ему не оставил, а я вот оставила, — вытерла я глаза и щеки ладонями, глубоко вздохнув:

— Беда моя в том, что чинопочитания и подобострастия во мне нет, отец Тихон — не приучена-с, — горько хмыкнула я, — я к ним, как к людям! Ну и страха получается нет, — встрепенулась я, шмыгнув носом и вспомнив: — Кстати, и перед Богом у меня страха нет — из тех же соображений.

— И каких же таких?.. — с любопытством уставился на меня протодиакон круглыми, как у совы, глазами. Интересно так сложив ладони, будто умоляя… и покачивая ими, кивая еще… Забавный.

Я засмеялась, чувствуя, как мысли мои обретают немыслимую глубину, а изнутри просто распирает огромное желание делиться ими:

— Ну как же? Я верю, надеюсь на Него, отношусь прекрасно… Бояться — лишнее, как излишне и славословие. Господь умен, а разве умному человеку может быть приятен этот приторный елей в ушах? Он и так выше любых похвал, мужчина опять же — обращаться следует кратко и по существу, ценить время свое и других. Он один, а нас вон сколько, — покивала я себе — да, так и есть.

— Любопытно, — задумался протодиакон, — а как тогда быть с установленными молитвами?

— Молитесь, как привыкли, — разрешила я, — прежде всего вы для себя это делаете, а там уж… Сто ите того — захочет Он услышать и вышелушит смысл из словоблудия. Дело же не в словах, а в помыслах... А я же могла помирить их — Фредерика и Людвига! — текли по щекам слезы. Мешали и я быстро стерла их ладонью — промокшими уже перчатками. И продолжила:

— Но главная беда — здесь я хорошо вижу вдаль и ничего — под носом. Будто слепая, я не вижу… и вдруг люди уходят, умирают… И получается — поздно уже, слишком поздно! А я ничего не сделала… или сделала — обидела. Нет, вы же скажете сейчас — кайся. Нельзя! Мне даже думать нельзя… я стараюсь не думать — сожру себя, а потому и не верю. Мне проще не верить, знаете… это меня заставили носить траур — приличия же. А я не верю! Да и поздно уже каяться, — смотрела я в открытые двери.

По склону вниз спускались двое мужчин — один весь в черном, второй в темно-синем мундире с голубым воротником и обшлагами, с красной выпушкой и серебряными, кажущимися издалека белыми, эполетами и аксельбантами. Повернули к храму… Жандарм — уж в мундирах этого времени я разбиралась.

— Поздно, — прошептала, — молитесь что ли за меня, отец Тихон?

Последний раз окинув взглядом храм и глубоко так вспомнила — всеобъемлюще. Сколько всего вспомнила… и возмутилась!

— Не оскверню, не переживайте, — решительно протопала я к клиросу. На вход больше не смотрела.

Мысли метались от глубочайшего отчаяния к злости — яростной, до скрежета зубовного!

Я сорвала голос тогда. И столько времени — месяцы наверное?.. старалась говорить тихо, не напрягая связки. Если и пела детям, то шепотом. Сейчас было фиолетово на все — да будет проба голоса! Похоже, я опьянела-таки, но и это фигня. Помирать, так с музыкой!

И я взмахнула рукой, прикрывая глаза… прости «Алиса», но здесь мне Даша Волосевич ближе. Собралась вся, вдохнула глубоко…

— Звездопад да рокот зарниц,

Грозы седлают коней,

Но над землей тихо льется покой… монастырей.

А поверх седых облаков

Синь соколиная вы-ысь!

Здесь! Под покровом небес… мы родились.

Голос взлетел под церковный купол уже знакомой ему птицей и был встречен здесь, был принят.

— След оленя лижет мороз,

Гонит добычу весь де-ень,

Но-о! Стужу держит в узде дым дереве-ень.

Намела сугробов пурга,

Дочь белозубой зимы-ы!

Здесь! В окоеме снегов… выросли мы.

Я больше не боялась сорвать голос, не боялась уже ничего. Только вытянулась струной туда — к Нему. К небу.

— Нас… точит семя орды, нас… гнет ярмо басурман. Но-о! В наших венах кипит… небо славя-а-ан!

И-и от Чудских берегов до-о ледяной Колымы — всё это наша Земля! Все это мы-ы-ы!

Отразившись от купола, подзвонным колоколом ударил по ушам собственный голос и сразу зазвучал ниже — угрозой, протестом и предсказанием тоже:

— За бугром куют топоры,

Буйные головы сечь,

Но инородцам кольчугой звенит… ру-усская ре-ечь!

И от перелеска до звезд

Высится Белая ра-ать!

Здесь! На родной стороне-е нам помира-ать, — оборвала я песню, открывая глаза, распрямляя плечи и разворачиваясь ко входу.

Слишком резко развернулась, шагнула…

— Ох, да что ж ты! — придержал меня отец Тихон.

Шагнув раз… и два навстречу судьбе, я улыбнулась… постаралась во всяком случае.

— Здравствуйте, господа!

И сознание я не теряла, все слышала, видела, но как-то… смазано, что ли? Суета, голоса, топот… Меня подхватили на руки, я трепыхнулась кажется. Потянули потом куда-то в сторону, встряхнули…

— Алексей Федорович, — прозвучал прямо над ухом сдавленный мужской голос, — прошу прощения, но вы женаты! Коль дело станет, по крайней мере я смогу решить вопрос приличий, так как в браке не состою!

— Полагаете — компрометируем. А перед кем? Отец Тихон подтвердит — помощь в рамках приличий, — насмешливо пророкотал второй мужской голос: — А вы никак жениться сразу вздумали?

— По крайней мере, не стал сразу хватать… могли дать даме отсидеться, — несли меня куда-то.

Похоже, что к карете — взглянула я, разодрав мокрые ресницы. Запряженная одной лошадкой, небольшая, покрытая темным лаком и безо всяких украшений, она стояла за решеткой церковной ограды.

— Куда… куда вы меня везете? — запаниковала я, взлетев в воздух и плюхнувшись на каретную подушку. Огляделась — простая, однако же тюремным транспортом карета не выглядела.

Мужчины остались снаружи.

Того, что постарше — с густым голосом, кудрями и хитрым круглым лицом я уже видела на нашей с Фредериком помолвке, но представлены мы не были, а это важно… А еще мужчине и женщине не полагалось ездить в закрытом экипаже, если они не объединены узами родства. Я вот не знала этого раньше — с королем прокатилась… Но кавалер такого ранга скорее возвысит в общественном мнении, чем скомпрометирует. А здесь… Так может цель императора — как раз это? Раз добром замуж не желаю.

— Государь приказал — к мадам Нессельроде, — коротко поклонился мне человек в черной гражданской одежде, который похоже и нес меня. Этот был моложе — лет сорока. Тот — из вагона… узнала я его:

— Вы!

— Я, — последовал четкий кивок, — позвольте представиться — майор третьего отделения Собственной Его императорского величества канцелярии Тушин Аркадий Архипович. Таисия Алексеевна, вы в состоянии перенести эту поездку — займет не более получаса?

— В состоянии, — дрогнул голос, — только оставьте меня одну.

— Безусловно! Я сяду на козлы к кучеру. Прошу разрешения… — щелкнул он каблуками в сторону того — хитрого.

— Выполняйте, — разрешил хитрый, развернулся и зашагал к храму, где в дверях стоял протодиакон, наблюдая все это безобразие.

Перед тем, как дверка кареты закрылась, я еще успела спросить:

— Постойте! А — Его императорское величество?

— Изъявил желание убыть на прогулку верхами. Не волнуйтесь, все прекрасно, — хлопнула дверка и вскоре карета тронулась.

Я откинулась на подушки, не зная, что и думать — к Нессельроде значит?.. И что — вопросов больше не будет? Ла-адно…

Опять накатила слабость, но уже не больная, а просто усталая. Я пыталась вспомнить — не наговорила ли лишнего там, в храме, но мысли путались. Нельзя мне пить, совсем нельзя. Кажется, есть люди со слабым геном… то ли склонные к пьянству, то ли слабые перед ним — Тая из таких.

Так что — обошлось выходит?

Но — жандармы? Хотя-а… в это время к ним относились со всем уважением. Офицеры Отдельного жандармского корпуса переводились из строевых частей и попробуй еще пробейся… Требования предъявлялись неслабые: окончание военного училища по 1-му разряду, не менее трех лет безукоризненной службы в строю, кроме этого, еще требовалось успешно пройти особые испытания при штабе корпуса. Отбор был жестким, что подчеркивало элитный статус жандармской службы.

Кроме этого что еще я знала? Что разделение жандармерии на политический сыск и исполнительную часть случилось при Николае I. И кажется, Третье отделение как раз и есть высший орган политической полиции, а сам Корпус жандармов скорее придавался ему для силовой поддержки. Точных обязанностей этих подразделений я не знала — как-то не интересовалась в свое время. Но, раз Третье отделение, то мною занимается не уличная полиция, а политический сыск…

По приезду к даче Нессельроде меня учтиво выпустили из кареты, предоставив руку в белоснежной перчатке и проследив потом, чтобы благополучно добралась до входной двери.

— Был рад знакомству… до следующей встречи, Таисия Алексеевна.

Ну да…

— Отчего вы в таком состоянии, что произошло меж вами с Его величеством? — набросилась на меня мадам Нессельроде.

— Склока, свара? — подбирала я определение, — разругались вдрызг. Полагала — в крепость уже везут, в застенки. Позвольте чуть полежу, Мария Дмитриевна — плохо стою на ногах.

— Непременно. Проводите! — прозвучало резко и сухо.

Ожидаемо.

С чудовищной слабостью во всем теле я провалялась почти сутки. Что это было — просто апатия или происки психосоматики? Или я не долечилась толком, а может слишком перенервничала — какая-то причина была же? При мне все это время оставалась Юлия Олеговна — помогала во всем, что требовалось. Я много спала и неплохо ела — на аппетит мое состояние никак не влияло.

Между сном думала, куда без этого? Но старалась все больше о постороннем — например, об изменениях в собственном голосе. Фундаментально его тип — лирическое сопрано, не изменился, да и не мог — здесь влияет не только состояние голосовых связок. Но изменения в тембре точно были. Как неспециалист, я затруднялась описать их, так же, как и понять — временно это или уже постоянно. Затруднение в управлении голосом также чувствовалось, и я не рискнула сегодня взять самые высокие ноты — запросто могла сорваться в визг. Вспомнился Львов с его советом взять уроки пения у Воротникова… кажется…

Но есть ли теперь в этом смысл?

Когда мне резко — не побоюсь этого слова, похорошело, я решила прощаться с мадам Нессельроде. Поблагодарила за радушие, извинилась за беспокойство, которое доставила, понимая, что на этом — все. Я в опале и это еще мягко сказано, а она в ближнем круге. В дальнейшем наше общение, опять же мягко говоря — было невместно.

Но в ответ получила решительную отповедь:

— Останетесь у меня еще на день и приглашаю вас на ужин. Карл Васильевич будет рад новому знакомству — вы заинтересовали его.

— Вы уверены, Мария Дмитриевна? Боюсь, что теперь я поднадзорна Третьему управлению.

Женщина вздернула бровь, весело хмыкнув:

— Вы предостерегаете меня? Меня, Таисия Алексеевна?.. Позвольте уж самой как-нибудь решать — кого казнить, а кого миловать. Ваша компаньонка также приглашена, мне она показалась достойной женщиной.

Я запомнила этот ужин надолго. Понятно, что все было очень вкусно и даже изысканно вкусно. Кроме этого, мы обсудили строительство Императорских конюшен и — о чудо! Оказалось, что параллельно им начинали строить еще и Фрейлинские дома — строительство началось раньше на целых семь лет. И что подвигло?

— Случился пожар в одном из Кавалерских домиков, а государь не терпит беспорядка и некрасивостей в ближайшем окружении. Бенуа срочным порядком делает проект…

Говорили о музыке, и я хвасталась знакомством с фрау Шлиман… Карл Васильевич оказался не только ценителем вкусной еды, но и музыки. Они говорили — я слушала. Даже Юлия Олеговна в состоянии была поддержать разговор, а я нет. И отмазка будто была — выпала из реалий российской жизни за два года, но все равно неловко.

На следующий день я нашла Илью Ильича. Фрейлин на время строительства поселили в левом крыле Большого Петергофского дворца. Прислуга ютилась в двух домиках, которые еще не снесли. В одном из них и жил будущий дядька Димки. Я ужасно соскучилась по сыну, просто ужасно! И по Настеньке, по ее беззубой улыбке. Но дела нужно доделать.

— Илья Ильич, — тронула я мужчину за руку.

Он резко оглянулся, присмотрелся… рассеченную бровь закрывала повязка, но не та, что шила я — другая.

— Помните меня? Таисия Алексеевна… сыну моему уже больше года и на чужбину ехать не нужно — вспомнили?

— Я и не забывал вас, барышня, — улыбнулся кривовато, рассматривая мой траурный наряд: — Родился стало быть… здоров ли, послушен? А назвали как?

— Димитрий, князь Шонуров-Козельский. Здоров, слава Богу, а послушен еще долго не будет думаю. Очень вы нужны мне, Илья Ильич, пойдете дядькой к князю? Вот только убегаете ли за ним? — радовалась я выражению его лица — согласится!

— Жалование ваше обсудим, не обижу, даже увеличу против нынешнего — у вас интерес должен быть. Хозяйка у нас маменька, хоть и строга она, но неплоха — свои люди и то не обижаются на нее, а вы человек вольный. Не сложится — отпущу.

— Здесь распутаться мне время тогда надобно, барышня. Куда подъехать-то? К завтрашнему дню управлюсь думаю, — мне нравилось, как он смотрит — по-отечески, хорошо смотрит.

— Прекрасно! Ждите здесь, заеду за вами завтра ближе к полудню.

Так и договорились. Я еще постояла на разрытом косогоре — внизу расстилался Нижний парк. Я помнила его в густом тумане и преддождевым, когда комары и мыши летучие…

Идти вниз не стала, совсем уж погружаться в воспоминания и расстраиваться точно не стоило. Мне даже Илью Ильича нанимать было неловко — шаткое у меня сейчас положение. Но он нужен Димке, он надежный.

Еще ночь ночевала у Марии Дмитриевны, но спали обе от силы часа два. Вначале из-за моего нового «изобретения» — папки-скоросшивателя и дырокола заодно. Там не было ничего сложного, я отлично помнила эту до примитива простую штуку:

— Вот смотрите, — чертила я на листе, — простая папка, но уже и не так проста — здесь имеется необычный механизм. Видите? Так и так… скобы из толстой проволоки, на которые надеваются листы бумаги. И сходятся они верхним и нижним краями, поэтому страницы можно будет перекидывать одну за другой…

— Но ведь каждую бумагу понадобится продырявить в двух местах, причем точно соблюдая это расстояние меж отверстиями, — заметила Нессельроде.

— А это уже другой механизм — дырокол. Вот так… два пробойника с режущей кромкой крепятся на подвижной верхней его части, — рисуя, от большого старания я даже высунула кончик языка: — Сама эта часть увеличена по сравнению с нижней, чтобы при нажатии на нее получался большой рычаг… А чтобы пробойники выскакивали из уже проткнутых листов, между верхней и нижней частями… здесь вот — пружина… Размер отверстий думаю…

Чертеж был закончен к полуночи, подать заявку на изобретение она собиралась поручить своему стряпчему — на мое имя понятно. А еще часа три я записывала для мадам Нессельроде интересные рецепты маринования мяса для шашлыка.

Забавное было зрелище, наверное — она в платье тяжелого шелка цвета жемчуга. И сама вся в жемчугах, я в атласах… рассуждали о приготовлении банального шашлыка. Дверь однажды приоткрылась, мы оглянулись… молча смотрели на Карла Васильевича. Он тихо прикрыл дверь обратно.

— Кавказ маринует в простокваше, добавляя травы и это вкусно — не спорю. Но опять же — барашек, не всем он нравится. Я — за свиную шею, — доказывала я, — но простокваша это уже… без изюминки как бы, согласитесь? А вот в красном вине к примеру… при тепловой обработке крепость его полностью уходит, поэтому и опасаться не стоит. Для свиной шеи идеально подходят сухие вина, а для вырезки можно взять молодое гранатовое полусладкое вино. Лук, чеснок, кориандр, свежемолотый перец… Будь у меня время и средства, обязательно открыла бы презентабельную шашлычную… со столиками и белоснежными скатертями в саду. С мангалом, где прямо на глазах гостей повар весь в белом готовит на углях. В шашлыке половина успеха — его запах… А этот — с персиками: лимон, мед, сладкая горчица в заправке… или — с томатами? Классический в луке… а в яблочном уксусе? В гранатовом соке с острым перцем… Сколько всего? Всего семь? Боже мой, Мария Дмитриевна… есть еще десяток — самое малое, дайте только вспомнить…

По легенде, Фредерик тесно общался с восточными товарищами из посольств.

Ближе к полудню, очманевшая от недосыпа, я выползала к карете — время поджимало. Юлия Олеговна уже собрала наши вещи, мы быстро позавтракали прямо в комнате и не прощаясь — Мария Дмитриевна просила не будить ее и сделали мы это еще ночью. И сейчас просто вышли из дому к заказанной заранее карете. Лакей прикрыл за нами дверь.

А возле кареты нас терпеливо ожидал майор Тушин Аркадий Архипович. На сей раз в светлой паре и с небольшим саквояжем.

— Доброго утра, Таисия Алексеевна! Намерен сопроводить вас в имение вашей маманьки, позвольте помочь с вещами, … — обратился он к моей наперснице.

— Юлия Олеговна, компаньонка и наперсница Таисии Алексеевны, — присела та, с удовольствием разглядывая симпатичное мужское лицо: — Надолго вы в нашу глушь?

— Э-э… Аркадий Архипович, разрешите вас на пару слов? — отошла я достаточно, чтобы нас не было слышно.

— Объяснитесь пожалуйста, — попросила вежливо и сдержанно.

— Так, а что непонятного, Таисия Алексеевна? — вы моя поднадзорная. В подобном случае в обязанность вменяется сбор сведений о лице, находящемся под надзором и обеспечение размещения лиц, считающихся подозрительными или вредными.

— А я в таком случае — подозрительная или вредная?

— Это мне и предстоит выяснить, — улыбался Тушин, но посерьезнел, увидев, что я опять мнусь, не находя слов.

Блин… собой хорош — и даже усики эти ему идут. И короткая офицерская стрижка… пусть и старше, но вполне себе кавалер. И статусы наши, наверное, особой разницы не имеют. И должность в элитном подразделении…

— Простите… вопрос может показаться вам некорректным — в вашем возрасте майор, это успешное продвижение карьеры?

— Отчего же некорректно? — веселился мужчина, — в моем возрасте давно пора быть начальником какого-нибудь округа, а это звание генерал-майора либо хотя бы полковника. Но я в постоянной словесной схватке с господином Орловым — это всем известно. Не смолчу никогда, если считаю нужным сказать… а иногда промолчать надо бы. Вот и не двигает меня по службе, при себе держит. То ли наказывает так, то ли развлекаю я его своей строптивостью.

— Так это был граф Орлов? — прошептала я, — тогда спрошу прямо — государь решил выдать меня замуж и обещал самого лучшего жениха… во всех отношениях. Это вы? Скажите прямо! Скажите честно!

— Скажу, Таисия Алексеевна… — стал Тушин крайне серьезным, — жениться на детях не в моих принципах, а вы в дочери мне годитесь — что может быть меж нами общего? Я вдов уже семь лет и о повторном браке даже не задумывался. Но за «самого лучшего во всех отношениях» — сердечно благодарю. Только карьера, говорите, подкачала? — смеялись его глаза.

Гос-споди…

Я выдохнула с облегчением, засмеялась и себе. Было неловко, но и легко теперь, свободно… Поднадзорная? Да и ладно!

— Взгляну, где и как вы живете, познакомлюсь с домочадцами — мне необходимо составить полное мнение о вас. Если не затруднит, помогите мне в этом?

Мы выехали в полдень — полчаса опоздания большой роли не играли. Юлия Олеговна внимательно слушала нас:

— А какие еще обязанности вменяются вашей службе? — восполняла я недостаток знаний о жандармерии.

— Сбор сведений о сектах и раскольниках, поднадзорных лицах, статистические данные обо всех происшествиях, контроль за иностранцами, прибывшими в Россию, обеспечение высылки, а когда и задержание отдельных лиц…

— Серьезная работа…

Наше ФСБ? Похоже.

Илья Ильич ожидал нас со своими пожитками — довольно увесистым баулом. Но, если подумать… это и все, что он нажил за всю свою жизнь, служа Отечеству.

Я хотела выйти к нему, но Тушин опередил меня. О чем-то они говорили, и Илья Ильич вытянулся при этом «во фрунт», что-то четко рапортовал, потом предъявил свои бумаги. Багаж был быстро привязан к задку кареты и мужчины разошлись. Один сел обратно в карету, второй заскочил на облучок к кучеру.

— Илья Ильич свободный человек, Аркадий Архипович, — поджала я губы.

— Я прежде всего о его удобстве и пекся, Таисия Алексеевна — там общие темы, живой разговор. А здесь всем нам было бы неловко с незнакомым человеком.

— Вы правы, господин майор, — согласилась Юлия Олеговна, — да и что не говори — он прислуга. Учитесь держать расстояние, Таисия Алексеевна. В разумных пределах это необходимо.

Какое-то время мы молчали, глядя в окна на проплывающий мимо Петергоф. Потом Тушин тихо спросил:

— Та песня… это вы сочинительствуете или у нее есть иной автор? Хотелось бы знакомства с ним. Я, видите ли, славянофил ярый, как и Его величество.

Мы много говорили… интересно говорили — несколько часов в дороге пролетели незаметно. Я и Юлию Олеговну узнала лучше, с самой хорошей стороны — незаметно Тушин выведал всю ее подноготную. Видимо и это мое окружение требовалось изучить.

В имение въехали почти затемно. У меня все дрожало внутри об предвкушения, в разговоре стала невнимательна, смеялась без причины, в окно глазела… Соскучилась ужасно! Никогда еще не оставляла детей так надолго.

Юлию Олеговну сразу увезли в ее имение — совсем рядом, а нас встречала на террасе маменька. Вниз не спускалась. Стояла и смотрела, как мы выходим, достаем вещи, поднимаемся по лестнице к дому…

Поддерживающий меня под локоть Тушин внезапно будто споткнулся на последней ступеньке. Перевел внимательный взгляд на меня… потом обратно. И теперь я назвала бы его… соколиным? Или прицельным. Маменька неловко поежилась, кутаясь в шаль — в домашнем платье, чуть растрепанная… только от детей?

— Майор от жандармерии Тушин Аркадий Архипович, — со значением произнес мужчина и склонился к руке маменьки, которую она протянула по привычке… и сразу испуганно отдернула ее, пряча за спину — без перчатки. Сузив глаза, мужчина распрямился, пристально глядя на нее.

— Елизавета Як-кобовна, — чуть запнувшись, представилась она и сразу засуетилась: — Прошу в дом, мы всегда рады гостям. Прикажу готовить вам комнату и прочие… удобства. Ужин, как только устроитесь.

Уходя ко входу в дом, она оглянулась. Но смотрела не на меня…