Проснулся я с первыми лучами солнца. Поворчал, словно старый медведь, перевернулся на другой бок и благополучно заснул опять. Рабочий день у меня пусть и ненормированный, но начинается тогда, когда я сам решу. Заканчивается, кстати, тоже.

Вчера все немного вышло из-под контроля, так что я собирался отоспаться как следует. И, черт побери, именно это и сделал! Здоровый долгий сон многие недооценивают. А зря. Нет ничего лучше, чем открыть глаза и почувствовать, что выспался, потянуться и принять кружку ароматного киселя из рук крохотной чудаковатой старушки с рожками и зеленоватой кожей.

— Спасибо, Дуся, — поблагодарил я кикимору.

Моя, так называемая домработница, радостно улыбнулась, кивнула и исчезла. Тут же с кухни донесся грохот — снова набедокурила. Но, что поделать, такова уж природа кикимор: даже если хотят помочь, обязательно что-нибудь сделают не так.

Конкретно Дусю очень точно описывала поговорка из моего старого мира: «Глаза боятся, а руки из ж…»

И снова грохот. Судя по звуку, у меня стало одной крынкой меньше. Уже третья за неделю. Но переживать я не собирался — не лучшее начало дня. Сейчас у меня по плану шли минуты созерцания и, хотелось бы сказать «кофе», но его тут не было, так что приходилось ограничиваться киселем.

Его, кстати, Дуся готовила отменно. В этот раз даже мышиных усов не добавила. Вроде бы…

Вдыхая запах ягод из вместительной кружки, я прошелся по своей избе и вышел на улицу. Мое жилище располагалось в лесу на горе и имело обзорную площадку, с которой открывался прекрасный вид на все мои владения. Белоярский лес приветственно зашумел. Он говорил со мной: щебетал птицами, гудел насекомыми, свистел ветром, скрипел деревьями, журчал ручьями. Для обычного человека это просто звуки леса, а для меня — настоящая песня. Слушая ее, я жмурился от ярких лучей осеннего солнца и прихлебывал обжигающе горячий кисель.

Лепота!

Если бы не эта скверна, чтоб её…

Получив с утра долю умиротворения, я вернулся в избу и направился в дальнюю комнату, которую выделил позавчера новой гостье. Забава спала и дышала ровно. Ее сердце билось уже смелее. Мне перестало казаться, что оно вот-вот умолкнет. Даже впалые щеки девушки зарумянились, что свидетельствовало об улучшении самочувствия.

Как я и думал, Скверна в моем лесу замедлила свой рост, но не исчезла. То и дело между плеч царевны появлялись новые ростки. Какие-то чахли и отваливались сами по себе, а какие-то приходилось удалять.

Но в целом динамика сохранялась вроде как положительная. Вот только в сознание Забава так и не приходила. Ну хоть в припадках не металась — и то хорошо.

На кухне вновь что-то упало.

— Да что ж ты криворукая-то какая! — раздался возмущенный голос.

Он принадлежал не Дусе, но был мне знаком. Покинув Забаву, я прошел на кухню, где увидел кикимору и домового, того самого, что прежде сидел в царском тереме у Забавы под кроватью.

Два представителя нелюдей замерли по разным концам помещения и походили на что-то не поделивших котов. Дуся выглядывала из-за печки. Ее темно-зеленые волосы вздыбились, крючковатый нос стал еще острее, а глаза недобро прищурились. Домовой же стоял под столом, даже не касаясь его макушкой. Борода старичка воинственно топорщилась, кулачки были сжаты.

— Где ж это видано, что за одно утро можно столько всякого учинить⁈ — продолжал возмущаться домовой, тыча коротким пальцем то на разбитую крынку, то на опрокинутую кадушку, то на разбросанные из печи угли. — Как ты так умудрилась-то, дурища нерадивая?

Дуся только сопела, морщилась и шипела. Говорить она не умела, или не хотела, так что эмоции выражала исключительно за счет выразительной мимики и невнятных звуков.

Я не вмешивался и знай себе прихлебывал кисель, наблюдая за разыгравшейся сценой. Не переставая ворчать, домовой взялся за уборку. Дуся попыталась отнять у него веник, но живо получила им же по макушке и ретировалась на печку, откуда злобно зыркала на незваного гостя.

— И как ты тут живешь? — потеряв интерес к кикиморе, обратился ко мне домовой.

— Припеваючи, — беззаботно отозвался я.

— Да ну? — домовой сгреб осколки, исчез, а потом появился уже без них и принялся закидывать угли обратно в печку. — Песенка-то, небось, паршивая выходит, да?

— Нормальная выходит.

— Тебе виднее, — пожал узкими плечами старичок и с непонятным мне упоением продолжил наводить порядок в избе.

Какое-то время я наблюдал за его деловитым и самозабвенным занятием, после чего допил кисель, поставил на стол кружку и поинтересовался:

— А ты чего тут забыл-то?

— Чего надо, то и забыл, — буркнул домовой. Он забрал испачканную кружку, исчез, вернулся уже с чистой, после чего аккуратно поставил ее в шкаф рядом с котелком, который тоже успел отмыть. После этого домовой отправился выметать сор из-под скамьи у окна. — Живешь, как в свинарнике, — продолжал бухтеть он, наводя порядок. — Как так можно-то?

Кикимора зашипела с печки.

— Дуся, кисель вышел замечательный, — подбодрил я ее.

Мгновенно сменив гнев на милость, Дуся заулыбалась, продемонстрировав мне острые кривые клыки, после чего поспешила выдать мне вторую порцию своего фирменного напитка, не забыв при этом сбросить с печи подушку, споткнуться на ровном месте и врезаться в табурет, оставив от того лишь щепки.

— Батюшки… — у домового буквально отвисла челюсть.

Кикимора же, как ни в чем не бывало, с блаженной улыбкой протянула мне кружку киселя, половина которого теперь растекалась на полу мутной лужей.

— Благодарю.

Закружившись в танце, донельзя счастливая Дуся показала домовому фиолетовый язык, после чего юркнула за печку, уронив при этом прихват и оборвав нитку, на которой сушились грибы. Подберезовики тут же рассыпались по полу, чем едва не довели домового до белого каления.

— Да как так-то⁈ — он даже ногой топнул, после чего с завидной педантичностью принялся ликвидировать устроенный кикиморой беспорядок.

— Да вот как-то так, — я уселся на скамью и привалился спиной к стене.

— Откуда у тебя кикимора взялась? — домовой принялся снова нанизывать грибы на нитку.

Я пожал плечами, поднял с пола один из грибов, сдул с него пыль и отправил в рот.

— К моему приходу она тут уже жила.

— И ты у нее ничего не спросил?

— Она, если ты не заметил, не слишком-то разговорчива. — Я запил гриб сладким напитком и добавил. — В отличие от тебя.

— А ты сам-то что, не болтун часом? — недоверчиво прищурился домовой, протирая пыль с нижней полки.

Помнится, Дуся тоже этим занималась, но в итоге пыль оставалась на месте в целости и сохранности, в отличие от того, что до «уборки» кикиморы стояло на полке.

— Когда как, — неопределенно отозвался я.

— Ясно, — домовой кивнул и перебрался на полку выше.

Мы помолчали. Домовой пыхтел и наводил порядок, а я потягивал кисель и глядел в окно. Когда напиток закончился, старичок успел выхватить из моей руки кружку до того, как ее донышко коснулось дубовой столешницы. В мгновение ока отмыв посуду, домовой аккуратно поставил ее на место и опасливо покосился в сторону печки.

— Не помню, чтобы звал тебя в гости, — отвлек я его от наблюдения за прячущейся кикиморой.

— Не звал, — домовой кивнул. — Но хозяйку мою пригласил, а я за ней увязался. С детства за Забавой приглядываю и прекращать не подумаю.

— Мелкий склочный старик, подглядывающий за молодой девушкой, — протянул я, глядя в потолок. — Знаешь, что в некоторых странах это преследуется законом?

— Чегось? — домовой отвлекся от взбивания набитой сухой соломой подушки.

Я лишь махнул рукой, призывая его не обращать внимания на услышанное.

— Звать-то тебя как?

Этот вопрос поставил домового в тупик. Он озадаченно заморгал, после чего выдал:.

— Домовым и кличут.

— Кто?

— Другие домовые.

— И как вы друг друга различаете?

— Не твоего ума дело!

— А люди как зовут?

— Никак, — насупился старичок. — Мне с ними не положено дружбы водить. Просто помогаю, пока никто не видит.

— Значит, буду звать тебя Кузьмич, — решил я.

— Чего это ты решил, что право имеешь мне имя давать? — подбоченился домовой.

— А кто мне запретит?

Домовой окину мою крепкую фигуру оценивающим взглядом, после чего согласно кивнул.

— Такому дуболому попробуй запрети, — вздохнул он, забрался на подоконник и принялся оттирать ставни.

Мне надоело это мельтешение, так что я двумя пальцами взял домового за шиворот и поднял на уровень своего лица. Поначалу он пытался высвободиться и гневно топорщил усы, но потом сдался и спросил:

— Ну чего тебе?

— Не люблю говорить с тем, кто стоит ко мне спиной, — я поставил старичка на лавку. — Сядь, отдохни. Хочешь, Дуся тебе киселя сварит?

— Нет! — Кузьмич аж вздрогнул. — Не надобно мне этого. Пусть лучше она отдыхает, а я приготовлю, что прикажешь.

— Не стану я тебе приказывать. Если ты с Забавой, то тоже мой гость, а гостям работать не положено.

— Да мне только в радость, — отмахнулся чуть смущенный домовой. — В царском тереме нас слишком много, а тут вот работы непочатый край, — говорил Кузьмич с неподдельным восхищением, даже как-то вдохновенно. — Разрешишь все прибрать?

— До этого тебе мое разрешение не требовалось.

— И то правда, — согласно кивнул домовой и повторил мою же фразу. — В конце-то концов, кто мне запретит? — с этими словами он соскочил с лавки и принялся за уборку.

— Слушай, — окликнул я деловитого старичка. — А ты Забаву давно знаешь?

— С рождения, как и ее матушку, — отозвался Кузьмич, занятый разборкой хлама в углу.

— А о её недуге можешь что-то рассказать?

— Нет, — с неподдельным сожалением домовой покачал косматой головой. — Знаю лишь, что ее матушка в Черный лес ходила, когда на сносях была. Для чего — мне не ведомо. Но оно и к лучшему. От того места добра не жди.

— Черный лес, — задумчиво повторил я. — А где он?

Кузьмич удивленно уставился на меня.

— Ты же леший и не знаешь?

— Я недавно в этой должности.

— Чудно ты балакаешь, — покачал головой Кузьмич.

Занятно, но сейчас я мог сказать о нем то же самое. Впрочем, говор местных обитателей резал мне слух лишь первые пару месяцев, а потом, ничего, привык. Научился воспринимать смысл, а не форму, так сказать.

— Черный лес — далеко на севере, за Тридесятым царством. — Поведал мне Кузьмич. — Место то гиблое, поганое, гнилое насквозь. Нечего там живым существам делать.

Эти слова мне не понравились.

— И как же местный леший такое допустил?

— Это уж ты сам у него спросил, коли увидишь. Но, как по мне, лучше вам с ним не видаться вовсе. А может и нет его, этого лешего Черного леса. Говорят, там даже время иначе течет: можешь войти юношей, а выйти стариком… — домовой затаил дыхание и прошептал. — А то и вовсе не выйдешь.

— Звучит не очень приятно, — признал я.

— Так оно и есть, — важно кивнул домовой. — Да и когда тебе по Черным лесам шляться? У тебя, вон, девица на попечении, да свои угодья, коим хозяин нужен.

— И то правда, — пробормотал я, но для себя мысленно сделал заметку поспрашивать знакомую нелюдь об этом Черном лесе.

Что, если источник Скверны именно там? А если так, смогу и я что-то с этим сделать?

— Буду решать проблемы по мере их поступления.

— Не уверен, что все понял, но звучит разумно, — одобрил Кузьмич. — И что же ты решил с Забавой делать?

Я лишь руками развел.

— Пока что лишь наблюдать, да ростки убирать. Сейчас ей вроде лучше становится.

— Помощник из тебя не ахти, — скептически заключил домовой.

— Уж какой есть, — я нисколько не обиделся, так как прекрасно понимал, что в данном случае это правда. — Ее брат хотел попробовать Скверну соком болотного цветка убить. Мне кажется, что эта идея заслуживает внимания. Если хворь Забавы не будет быстро прогрессировать, то она вполне может дожить до нужного времени года.

— Ты всерьез хочешь прислушаться к совету, который дал тебе парень, коего братья кличут дурачком? — Кузьмич прищурился.

— Справедливости ради, его братья и сами не большого ума. Он на их фоне выглядит сообразительным.

Домовой лишь фыркнул.

— Не велика заслуга — среди дураков умнее них казаться.

— Ты всегда столько ворчишь? — прямо спросил я.

— Только когда требуется.

— И как часто требуется?

— Дык, постоянно же. — Важно заключил Кузьмич.

На этом я оставил его наедине с уборкой, а сам пошел к Забаве. Девушка все так же спала, разве что перевернулась на другой бок и глубже влезла под теплые шкуры, несмотря на то, что температура в избе стояла комфортная.

Или это только для нелюди?

За окном промелькнула синичка и чирикнула о том, что селяне оставили мне гостинцы под деревом. Значит, пора идти, иначе растащит кто-нибудь нерадивый. Велев пернатой помощнице слетать к реке и сказать Богушу, чтобы вечером заходил ко мне в гости, я отправился забирать то, что заработал честным трудом. Глядишь, водяному что о Забаве известно или о ее недуге.

— Кузьмич, — негромко позвал я уже на пороге.

— Чего еще? — домовой вышел из-за двери так, словно всегда прятался там и ждал, когда его позовут.

— Дом на тебя оставляю. Скоро буду.

— На меня? — кустистые брови старичка приподнялись. — А чего не на кикимору?

— Потому что она — болотная, а ты — домовой, Кузьмич, — пояснил я несообразительному помощнику, — вот и приглядывай за домом. Или тебе в тягость?

— В радость.

— Вот и славно. — Я прикрыл дверь и, обратившись птицей, полетел на окраину леса.

По пути получилось заглянуть туда, где мужики устроили вырубки. Как и обещались, свалили столько деревьев, сколько потребовалось, а молодые деревца оставили нетронутыми. Ну хоть где-то послушались.

Да и Прохор не подвел — оставил все, как и условились, включая хреновуху, причем не одну бутыль, а две, да еще и закуску в виде сала, ржаного хлеба, свежего лука и квашеной капусты. Видать, и в этот раз жена подсказала. Надеюсь, детки их в нее пойдут, иначе придется мне еще горя хлебнуть.

Забрав две доверху набитые корзинки, я шагнул навстречу лесу и вышел уже у избушки. Кузьмич тут же принялся разбирать провиант, заодно отгоняя подальше норовящую помочь ему Дусю.

— Да уйди ты! — бурчал домовой, топорща усы и пытаясь лягнуть кикимору короткой ножкой. — Не лезь под руку, говорят тебе.

Глядя, как ручки Дуси тянутся к бутылкам с мутной жидкостью, я тоже всерьез забеспокоился.

— Дуся. Сходи лучше Забаву проведай.

Кикимора на миг задумалась, кивнула, а потом исчезла.

— Тебе чего, выпивка дороже красной девицы? — вскинул бровь Кузьмич, который прекрасно понял истинные причины моего вмешательства.

— Во-первых, не такая уж твоя девица и красная. Бледная пока еще, как поганка. А во-вторых, ко мне сегодня гость придет. Хочу с ним о скверне поговорить и о Черном лесе.

— Гость? — Кузьмич благополучно пропустил мимо ушей все, кроме одного слова. — Нынче⁈ А хата-то не прибрана! Под потолком, вон, паутина висит, сор в каждом углу, стол скрипит, воды нет, — запричитал он. — Работы непочатый край!

Суетливый домовой быстро разобрал корзинки и исчез. В соседней комнате тут же зашаркал веник. Ему вторило тихое ворчание. А вот Дуся, наоборот, подозрительно притихла. Чуя беду, я поспешил в покои Забавы и поспел как раз в тот момент, когда кикимора превратила ее золотистые локоны в форменное безобразие, которое считала отличной прической.

Благо, сама царевна крепко спала и не видела того, что видел я.

А еще Кузьмич.

— Батюшки… — домовой чуть веник не уронил. Впрочем, он ему пригодился, так как именно веником Кузьмич принялся гонять по всему дому удирающую от него Дусю.

И так как оба существа являлись сверхъестественными, их беготня превратилась в череду молниеносных телепортаций. Кикимора хихикала, а домовой, сопя, как паровоз, сыпал проклятиями направо и налево.

— Так, — сурово произнес я. — Прекратите балаган. У нас тут болящая отдыхает.

И домовой, и кикимора, разом остановились, виновато поглядели в сторону застонавшей Забавы, после чего покинули комнату.

— Это все из-за тебя, дурища! — спустя секунду донеслось из соседней комнаты.

— Ш-ш-ш! — не осталась в долгу Дуся.

Домовой немного помолчал, а потом озадаченно выдал:

— Не пойму, если ты постоянно шипишь, то так и должно быть, али ты шепелявишь?

Судя по звукам, теперь спасался бегством уже Кузьмич. Удрученно вздохнув, я кое-как расчесал спящую девушку, вернув ей человеческий облик. Получилось сомнительно. Опыта у меня в подобных делах не имелось, разве что когда учился на ветеринара, подрабатывал грумером и пару раз вычесывал афганских борзых. Но это же совсем другое дело, и совсем другая история.

Пару мгновений я провел в размышлениях, а не позвать ли лесных птичек? Они клювами ловко гнезда вьют, может, и с волосами управятся? Или пауков попросить? Ребята несговорчивые, но мне не откажут, да и дело свое знают хорошо. Вот только едва ли девушка, если в процессе очнется, обрадуется такой укладке.

Нет. Лучше уж сам.

Когда я наклонился, чтобы убрать упавший на лицо Забавы локон, она на миг открыла глаза, слабо улыбнулась и прошептала:

— Медом пахнет…

После чего вновь провалилась в сон.

Выйдя на крыльцо, я взял один из стоявших на подоконнике горшков и отправился в лес. Пчелы уже к зиме готовятся, но есть несколько ульев, что тянут до начала осени. И если уж царевне так нравится запах меда, то я достану ей свежего. Мне не в тягость.

Поглядим, что из этого выйдет.