Следующие два дня я провел рядом с Забавой, лишь изредка отвлекаясь на неотложные дела. Благо, их было немного. С большинством ситуаций лес вполне справлялся и без меня, да и подвластные моей воле звери помогали, чем могли. Например, сороки подсобили кабанихе отыскать потерявшегося поросенка, а белки присмотрели за выпавшим из гнезда птенцом горлицы. Хорошо, что птенцы этой птицы растут быстро и становятся самостоятельными уже через двадцать дней после появления на свет. Но белки все равно пожаловались, что устали целые сутки работать няньками. Пришлось выдать каждой грибов и шишек из своих запасов.

Забава все это время спала. Я четыре раза срезал выступавшие на ее спине ростки скверны гадая, почему те стали так активны. По всему выходило, что зараза, пусть и почти не проявлялась внешне, пока царевна находилась в моих владениях, продолжала набираться сил внутри ее организма. И стоило сдерживающему фактору исчезнуть, как болезнь, если это, конечно, болезнь, прогрессировала с чудовищной скоростью.

Когда я оставил Забаву у себя, то думал, что помогаю. Но теперь выходило, что не все так просто. Чем дольше девушка находилась в лесу, тем меньше шансов у нее было вернуться к нормальной жизни. Стоило ей выйти из-под сени моих деревьев, как скверна мгновенно просыпалась. По крайней мере, я так предполагал, но проверять догадку как-то не хотелось. Все, что мне оставалось — действовать по обстоятельствам и надеяться на лучшее. А еще узнать больше о Черном лесе. Но пока Забаве не станет лучше, я не мог оставить ее надолго.

Вечером второго дня, когда я сидел на краю кровати и поправлял холодный травяной компресс на лбу девушки, то услышал приближающиеся шаги и тихий неспешный разговор. Такое в моей чаще случалось лишь в те моменты, когда я ждал гостей. А сегодня я их точно не ждал и не приглашал.

— Кузьмич, присмотри за ней.

— А ты куда собрался? — тут же спросил высунувшийся из-под кровати домовой.

Я уже привык к тому, что он появляется откуда угодно и реже всего просто заходит в дверь. Кикимора в этом плане была куда более предсказуемой и обитала в основном за печкой. Но Кузьмич крайне редко сидел на месте и постоянно чем-то занимался.

— Пойду проверю, кто там шумит, — ответил я, вставая с кровати.

— А что, кто-то шумит? — захлопал седыми ресницами домовой и картинно прислушался, повернувшись боком к окну и оттопырив рукой одно из ушей. — Не слыхать вроде.

— Это тебе не слыхать, — по пути к двери я встретился с Дусей, которая спешила на помощь домовому, пусть он того и не просил.

— Может, и дурёху с собой возьмешь? — взмолился Кузьмич, мрачно наблюдая за приближением кикиморы и прикидывая, что она может учудить в этот раз.

— Пойдешь? — спросил я у Дуси, но та резко замотала головой. Делала она это на ходу, но обернувшись ко мне, отчего врезалась головой в ножку стола.

Стоявшая на краю глиняная кружка упала на пол и разбилась. Удрученно вздохнув и пожелав Дусе долгих лет жизни, Кузьмич принялся наводить порядок. Я же покинул избу и вышел на крыльцо, шумно втянув ноздрями свежий и чуть прохладный ночной воздух. За время жизни в лесу это уже вошло у меня в привычку. Запахи сразу говорили о том, что творится вокруг и чего следует ожидать.

— Да что б тебя, Олеся, — пробормотал я, уловив запах сырой земли, ладана и запекшейся крови. И все бы ничего, против ночных прогулок девушки-упыря я ничего не имел, вот только вместе с ее запахом ветер принес еще и ароматы костра, жареного мяса, чуть мокрой кожи, пота и дорожной пыли. Все это вкупе у нечисти зовется человеческим духом. В частности этот «дух» принадлежал Ивану-царевичу. Его я запомнил еще с первой нашей встречи на болотах.

И впору было спешить спасать дурака из цепких лап упыря, вот только они вдвоём довольно-таки мило беседовали. Олеся даже совершенно по-девичьи смеялась, куда-то подевав присущие ей жуткие маниакальные нотки. Голос Ивана тоже звучал беззаботно и весело.

— Час от часу не легче, — выдохнул я и уселся на завалинку в ожидании гостей.

Они явились где-то через полчаса. За это время, судя по звуку, Кузьмич с Дусей успели дважды подраться и что-то разбить. Проверять я не стал. Куда больше меня заботило состояние Забавы. Мое звериное чутье улавливало, как ее сердце стало биться чуть ровнее, а дыхание стало спокойным. Это хорошо.

— Здрав будь, Леший! — крикнул вышедший из-за деревьев Иван и помахал мне рукой.

Идущая чуть позади него Олеся плотоядно оскалилась во все свои тридцать три острых зуба. Но, стоило юноше глянуть через плечо, как она тут же из кровожадного упыря вновь превратилась в скромно улыбающуюся и отводящую взгляд девицу.

— И тебе не хворать, царевич, — я встал на ноги. — Как добрался?

— Чуть не заплутал, — признался Иван, подходя ближе. — Благо, Олесенька помогла дорогу найти. Она в твой лес по грибы ходит и хорошо его знает.

— По грибы, значит, — я многозначительно поглядел на упыря, и та состроила невинные глазки. В свете восходящей луны они уже начали менять свой цвет на красный. — А знаешь, Иван, что ты для нее тоже своего рода гриб?

— Это как это? — не понял царевич и огляделся. Пока он не замечал изменений во внешности своей провожатой.

— Не смущает тебя, что платье на ней рваное, волосы растрепаны, ноги босы и ногти слишком уж длинные?

— Так она заплутала… — пробормотал Иван, разглядывая Олесю. — Правда ведь?

Упырь кивнула. Ваня зачем-то повторил ее жест.

— Заплутала, значит, да? — я покачал головой. — В том самом лесу, что, по ее же словам, отлично знает и по грибы сюда ходит?

— Ну… — запустив пятерню под шапку, царевич поскреб затылок. — Я как-то не подумал об этом. А что? Красна девица предложила-а-а-а-а-а!!! — он, наконец, рассмотрел свою провожатую и шарахнулся от нее в сторону, едва не свалившись в траву. — Что это⁈

— Грубиян, — Олеся скрестила долговязые руки на груди, и растянула ставшие бескровными губы. Если в сумерках она еще могла разыгрывать свои спектакли, то с наступлением ночи ее истинный облик проявлялся во всей своей пугающей красе. — Не что, а кто. Это же я, Олеся, та самая красавица, что помощь тебе предложила.

— Сгинь, нечистая! — Иван выхватил меч.

— Я не виновата, что упыри воду не любят, — насупилась девушка, оглядывая свое покрытое пятнами платье. — А упырем я не по своей воле стала.

— Жертва обстоятельств, — подсказал я.

— Она самая, — согласилась Олеся и обратилась к царевичу. — А ты железку-то свою убери, пока не поранился. А то если кровью истекать начнешь, то я за себя не ручаюсь.

Меч в руке Ивана дрогнул, но лишь на миг.

— Ты мне не указывай, — справившись с эмоциями, мой гость вспомнил, кем является и гордо приосанился.

— Ишь, какой ретивый, — оценила Олеся. — Так бы и съела!

Ваня нервно сглотнул.

— Никто никого есть не станет, — заверил я гостя, строго глянув на упыря. — Правда же, Олеся? — мой голос прозвучал без угрозы, но с подчеркнутым нажимом.

— Правда-правда, — нехотя отозвалась бледная девушка. — Если бы хотела, от съела бы тебя еще по дороге, — поделилась она с Иваном, который теперь побледнел также, как и сама Олеся.

— Так ты и хотела, — раскрыл я все карты. — Просто не осмелилась.

— Вот же ты зануда! — всплеснула худыми руками Олеся. — Прошлый леший в наши дела вовсе не лез, а тебе больше всех надо.

И как бы ни выглядела эта любительница свежей крови, меня она не могла ввести в заблуждение. Прямо сейчас Олеся аккуратно прощупывала почву и в очередной раз проверяла границы дозволенного. Мало ли, вдруг я размяк? Но тут упыря ждало разочарование.

— Тебя тут никто не держит. — Спокойно произнес я, скрещивая руки на груди и глядя в ее красные глаза. — Теперь это мой лес, и правила здесь мои. Нравится тебе это или нет. Хочешь тут дальше жить — следуй им, а нет — пеняй на себя.

— Вроде не старый, а ворчун, каких поискать, — раздался булькающий голос слева, и из бадьи с дождевой водой вынырнул Богуш. Выплюнув лягушку, он весел подмигнул потерявшему дар речи Ивану. — Вечер добрый, юноша.

— Доб-б-брый, — заикаясь, поздоровался царевич.

— А тебе говорили, что без меня не надо так глубоко в лес заходить, — тут же принялся поучать его я. — Упыри далеко не единственная опасность, которую тут можно встретить.

— Да не стращай ты мальчонку, — миролюбиво пробулькал Богуш. — Мои дочки и внучки его не тронут. Клыкастые тоже против тебя не полезут.

Олеся поджала губы и кивнула.

— Вот уж благодарствую, уважили, так уважили, — я изобразил нелепое и шуточное подобие поклона, а потом поглядел на упыря. — Ты же не только Ивана проводить решила. Хотела что-то?

Олеся переступила с ноги на ногу, потом отскочила назад, спряталась за дерево и выглянула из-за него с другой стороны.

— Недалече от леса лагерем чужаки встали. На конях, усатые, говорят не по-нашему.

— Печенеги! — тут же догадался Иван, и помрачнел лицом. — Над отцу сказать…

— Не надо, — я положил руку ему на плечо, после чего кивнул Олесе. — Этих можно. Но совсем, чтобы вашего брата больше не стало.

Ничего не ответив, девушка неестественно широко улыбнулась и умчалась прочь, оглашая лес леденящим кровь смехом.

— Можно что? — осторожно спросил Иван, глядя вслед упырю.

— Сам-то как думаешь? — хохотнул Богуш, икнул и протянул мне мокрый сверток. — Вот, платье мои девицы отстирали и заштопали, только высушить осталось.

— Спасибо. — Поблагодарил я и, вспомнив про Черный лес, поинтересовался. — На днях заглянешь в гости? Поговорить надобно.

Богуш скривился, словно съел нечто кислое.

— По лицу вижу, что разговор скверный выйдет, — прокряхтел он, елозя в тесной для него бадейке.

— Скверный, — не стал отрицать я. — Но очень нужный и важный.

— Тогда завтра давай, — решил водяной и, кивнув на прощание, нырнул, растворившись в воде.

— А как это? — Ивана подбежал и аккуратно заглянул в бадью. — Куда он делся?

— Домой поплыл, — пояснил я и сделал приглашающий жест. — И ты тоже заходи, нечего на пороге стоять.

Мы вошли в избу, где на столе уже стоял горячий травяной чай и разогретые в печи пироги. Рядом в мисках лежала квашеная капуста, вареные яйца, пареная репа и редька.

— Голоден с дороги? — спросил я, усаживаясь за стол, и жестом приглашая гостя поступить так же.

— Да, но… — Иван робко покосился на кровать, где под шкурами лежала его сестра. Ее спутанные волосы лежали на покрытом испариной лице, но спала она спокойно. — Сперва знать хочу, как Забавушка?

— С переменным успехом, — я откусил кусок пирога с капустой и принялся жевать.

— Это как?

— Ей было лучше, но сейчас стало хуже, — пояснил я, стряхивая с бороды крошки. — Но не переживай. На днях снова полегчает. Может даже завтра поговорить сможете.

— Не шутишь? — в глазах царевича заискрилась робкая надежда. Кажется, едва взглянув на сестру, он уже и не чаял услышать хоть сколь-нибудь хорошие новости.

— С такими вещами я никогда не шучу. Садись, поешь.

Иван послушно опустился на лавку и оглядел стол. Мне поначалу показалось, что царский сын откажется от простой еды, но парень начал уплетать за обе щеки.

— Тебя в отцовском тереме голодом что ли морят? — усмехнулся я.

— Просто с дороги оголодал, — с набитым ртом произнес Иван. — Припасов мало взял. Думал, что быстро обернусь. Загодя выехал, потом в деревне ближайшей переночевал и, как солнце встало, в лес вошел, а пока твой дом искал, до ночи почитай проходил.

— А ты думал, я на первой же опушке живу? Если бы не Олеся, ты меня и вовсе бы не дошел.

— Олеся, — Иван покосился в сторону двери. — Жуткая она девица. Поначалу красавицей показалась, а потом… Она ушла же?

— Ушла. — Успокоил я парня. — У них с друзьями… поздний ужин.

— Печенегов я не жалую, но как представлю, что их упыри на части рвут, сразу в дрожь бросает. — Иван поежился. — Такой смерти и врагу не пожелаешь.

Я вспомнил кровожадных усачей и спросил гостя:

— Тебе доводилось с ними биться или видеть, что они делают с деревнями?

Иван покачал головой.

— Не доводилось. Пока. Меня всегда оставляли за Забавой присматривать. Но отец с братьями рассказывали всякую жуть о набегах. Ратники тоже говорят, что от печенегов добра не жди. Но одно дело — слушать, а видеть — уже другое.

— Некоторых вещей лучше не видеть вовсе, — дополнил я. — Пару дней назад два отряда печенегов собирались напасть на деревни. Но я их остановил.

— Так это же хорошо, — обрадовался Иван. — Вот только почему ты помрачнел?

— Прежде печенегов тут видно не было, — начал вслух рассуждать я. — А теперь за два дня три отряда. Ты скажи отцу, чтобы настороже был. А то мало ли.

— Скажу. — Иван вновь вернулся к еде. — Пусть только попробую сунуться на нашу землю. Мы их в ней же и схороним.

— После Олеси и ее родичей хоронить, как правило, нечего.

Иван поперхнулся пирогом и, так и не доев его, отложил в сторону.

— Благодарствую за угощение. Насытился.

Я понимающе усмехнулся в усы.

— У меня тут есть кое-что для Забавы, — стянув с плеча суму, Иван положил ее на лавку. — Ты же ее забрал, в чем была.

— Кстати! — спохватился я. — Кузьмич, там у двери сверток с сарафаном царевны. Русалки его почистили, а ты высуши и подлатай.

— А с кем ты?.. — Иван вздрогнул, когда входная дверь дважды хлопнула.

— С домовым. Он у меня вместе с кикиморой живет. Тебя это удивляет?

— Домовых отродясь никто не видел…

— Потому что смотреть надо лучше, — буркнул Кузьмич, который уже сидел на стуле в углу. — Нас в царском тереме знаешь сколько?

Иван потрясенно покачал головой.

— Ну… — Кузьмич принялся загибать пальцы, но потом плюнул на это дело. — Много, одним словом. И каждый свое дело знает, да только мало кто ценит.

— А как оценить? — тут же спросил царевич.

— Хвалить, для начала, — со знанием дела сообщил Кузьмич. — Добрые слова говорить, даже если не видно. Благодарить за порядок. На ночь можно еды какой оставить под крыльцом, али за печкой: медка, пирожков, краюху хлеба с солью, кашу еще можно или миску парного молока на худой конец. А еще мы все, что блестит любим…

Царевич хихикнул.

— Как сороки что ли?

— Сам ты сорока! — озлобился на паренька Кузьмич и угрожающе встопорщил усы. — Пуговицы, монетки, лоскуты сукна яркого. Что-нибудь эдакое. Уяснил?

— Уяснил. — Иван покосился на меня. — И ты все так делаешь?

Я только фыркнул.

— Еще чего.

— Ага, — поддакнул домовой, — дождешься от него, как же. Он мне на шею еще и кикимору дурную посадил. Ну хоть палкой не гоняет, и на том спасибо.

— Пожалуйста.

Кузьмич обжег меня взглядом, пробормотал нечто нечленораздельное, и был таков.

— Куда он делся-то? — Иван огляделся и даже под лавку заглянул.

— Куда надо, туда и делся, — ответил из ниоткуда домовой.

Царевич озадаченно уставился на меня, но я лишь развел руками. Гость еще раз осмотрелся, тихо, на цыпочках подошел к Забаве и положил рядом с ней простую куколку, сделанную из тряпки.

— Оберег что ли? — я ощутил едва уловимый сверхъестественный шлейф, тянущийся от этой незатейливой вещицы. Еще от нее пахло самой Забавой и какой-то другой женщиной, но запах был схож. В нем прослеживалось и нечто чуждое, отчего мое звериное естество заметно напряглось.

— Кукла-кувадка, — ответил Иван. — Ее Забавина матушка сделала еще до ее рождения. Говорят, они нечистую силу отгоняют.

— Ну, спасибо.

— Ой, — виновато улыбнулся царевич. — Я как-то не подумал. Но, коли ты все еще тут, может, она и не отгоняет вовсе?

— Всякое может быть, — приблизившись, я поднял с кровати завязанную узелками ткань, которой худо-бедно придали человеческое очертание. Мне доводилось и прежде видеть нечто подобное — в окрестных деревнях каждый второй ребятенок бегал с таким оберегом. Еще раз понюхав вещицу, я положил ее рядом с Забавой. Мало ли…

Иван отчаянно зевнул и направился к двери.

— Ты куда? — удивился я.

— Обратно, — просто ответил царевич.

— А ты помнишь, что в лесу Олеся?

Так и не опустив поднятую ногу за порог, паренек замер в нерешительности.

— На печке ляжешь, — сказал я ему. — А утром, глядишь, и Забава очнется. Она будет рада тебя видеть. Поговорите. Потом я тебя сам из леса выведу.

На том и условились. Иван полез спать на печку, а я еще долго сидел у кровати Забавы и гадал, станет ей завтра лучше или нет…