Потом входят они и к женщинам и им предлагают также свои неприличные вопросы: «Был ли у тебя сын, пока ты не родила? Как у тебя не было сына, так не было и Сына Божия, пока Он не был рожден». Играя такими речениями, скачут эти бесчестные, уподобляя Бога человекам…
…Император сердится: новациане, ариане, мелециане — все ему надоели. Вместе с тем он восхищается епископатом, ибо раз христиане смещают епископов, которые зависят от пяти-шести лиц, то достаточно их подкупить, чтобы распоряжаться всеми другими. Он и не преминул вручить им значительные суммы. Но он ненавидит отцов Никейского собора. «Пойдем поглядеть на них!» Антоний следует за ним.
Спор о Троице, поднявшийся в начале IV века, оказался судьбоносным на совершенно особый лад. Дело даже не столько в том, что именно тогда было сформулировано то учение о Троице, которого придерживаются в абсолютном большинстве существующие ныне христианские конфессии. В спровоцированной арианством долгой общественной и богословской полемике было страшно много непривычного и переломного. Впервые в дискуссию вмешивалась государственная власть, впервые христианство существовало в обществе на полностью законных основаниях, впервые церковь стала прибегать к созыву Вселенских соборов, впервые заключила стратегический союз с наследником ее гонителей — римским императором. В исторической перспективе все это, взятое в совокупности, радикально изменило и церковь, и империю.
Ариане — приверженцы течения, основанного в начале IV века александрийским пресвитером Арием. Согласно учению Ария, Сын (второе лицо Троицы) не равен Отцу, не совечен ему и не един с ним сущностно, но представляет собой всего лишь творение. Он не Бог в собственном смысле, а посредник, вспомогательная сила, создавшая мир. В силу общественно-политических причин эта богословская распря оказалась беспрецедентно масштабной. При этом ее хронику невозможно отделить от секулярной истории не только поздней Римской империи, но и варварских королевств, которые возникли на обломках ее западной части (V–VII вв.).
Прежде всего — это было нечто умопомрачительно, немыслимо захватывающее. Ничего подобного семидесяти годам первоначальной арианской смуты церковная история — даже нет, вообще история как таковая — ранее не знала.
Возбудителей всей этой лихорадки было двое. Один, как водится, ересиарх: почтенный пресвитер Арий из Александрии, ливиец по происхождению, образованнейший и амбициозный человек, у которого где-то в середине 310-х разгорелся конфликт с действующим епископом Александрии. Епископ Александр, человек осмотрительный и благочестивый, но, видимо, не имевший (в отличие от Ария) реноме даровитого богослова, в одной из проповедей мимоходом сказал, что Бог — это Троица и одновременно Единица. После чего Арий тут же обвинил своего патриарха в том, что тот, мол, сторонник монархиан, о которых мы уже вспоминали. Обвинение лукавое, однако звучное — память о монархианском соблазне была еще свежа, а космополитичная Александрия с ее огромной и влиятельной христианской общиной на подобные конфликты реагировала с жаром.
Бог — вечное, бесстрастное, неизменное единство, учил Арий. Но когда он решил сотворить превратный и бренный мир, ему понадобилось некое более низкое орудие — и тогда он создал Сына. Не породил, не извел из себя: в этом мерещился неприятный намек на гностические эманации и языческие безобразия. Нет — Сын был сотворен, и сотворен, подобно всему мирозданию, из «не-сущих», из небытия, из безвидной пустоты. Сын — не Бог, вернее, второстепенный «бог с маленькой буквы», никак не причастный трансцендентному бытию Отца.
Не то чтобы Арий это все придумал с нуля — его учение было вполне в русле иных старых интуиций апологетов II–III веков. Под него легко подбирались аргументы в виде библейских цитат; ариане особенно упирали на Книгу притчей Соломоновых (8:22), где Премудрость (читай — Логос) говорит: «Господь имел меня [в греческом варианте — „создал меня“] началом пути Своего, прежде созданий Своих, искони». Оно чудесно подходило для учившихся чему-нибудь и как-нибудь язычников, которым в это время волей-неволей уже все чаще приходилось благожелательно интересоваться христианством по чисто карьерным соображениям: есть горний Абсолют философов, есть деловитое низшее божество, олицетворяющее идею разумного порядка и нравственности, чего ж еще пожелать для государственного быта. Для полноты эффекта Арий (или кто-то из его окружения) написал памфлет «Талия» («Пир»), где его доктрина четко и, как бы мы сейчас сказали, «вирусно» излагалась в стихах, которые легко было заучить даже со слуха.
Епископ Александр созвал Поместный собор, осудивший Ария, но тут на сторону ересиарха встала как минимум добрая треть александрийского клира, не говоря уже о портовых грузчиках и уличных бездельниках, которые привыкли повторять стихотворные слоганы из «Талии» с ощущением, что в них-то и есть истинная премудрость. Начался раскол. Возможно, при других обстоятельствах он бы отчаянно бурлил лет так 20–30, а потом постепенно сошел бы на нет.
Однако вмешался второй закоперщик, причем как будто бы невольный, в лице императора Константина I. Константин и его соправитель Лициний в 313 году легализовали христианство. К 324 году, устранив Лициния, Константин превратился в единовластного правителя империи. Человек мощного, хотя и не особенно широкого ума, он прекрасно понимал, что старые порядки, старые институты, старая вера — все это рассыпается на глазах, что обновленному государству нужна новая общественная религия и что без союза с христианской частью социума ему не справиться. Писал он об этом без всяких обиняков: «Во-первых, я сильно желал учения всех народов о божестве, по существу дела, привести как бы в один состав, во-вторых, телу всей Ойкумены, как страждущему тяжкой некой болезнью, возвратить прежнее здравие»[36].
Церковь так рада была новообретенному законному статусу, что заглотила наживку — и тем самым, став государственной, изменила ход собственной истории раз и навсегда.
Но вот незадача: Константин-то мечтал, что его новый коллективный союзник будет монолитен (иначе зачем он нужен?), а вместо этого налицо был раздор. Ждать, пока он утихнет сам собой, император не хотел. В одностороннем порядке приказать всем помириться или отменить споры своим указом — не решался. Вместо этого он терпеливо внушил епископам хитрую, но величественную идею.
Доселе, мол, вы в таких случаях решали дело локальным образом, на Поместных соборах, а общение между церквами и их главными кафедрами сводилось к переписке. Но теперь, если я вам помогаю и покровительствую, отчего бы не выйти на другой, невиданный уровень? Отчего бы не созвать всеобщий, всемирный собор, представляющий всю вселенную-ойкумену (границы которой тогда все еще мыслились совпадающими с границами Римской империи)? Расчет был тонкий: наверняка ведь эти сотни епископов — кто из Ливии, кто из Скифии, кто из Испании, кто из Персии — будут настолько ослеплены историческим величием момента, что императору будет достаточно сказать им несколько почтительно-примирительных слов, чтобы исчерпать все эти совершенно ненужные государству конфликты.
И вот летом 325 года съезд иерархов, ставший I Вселенским собором, действительно с помпой открылся в вифинской Никее. Дискуссии были, но церемоний и блеска было еще больше. В ответственный момент доверенное лицо императора, знаменитый Евсевий, епископ Кесарии Палестинской, предложил собранию формулировку крещального Символа веры, которая, казалось, могла примирить всех: «Веруем… во Единого Господа Иисуса Христа, Божие Слово… Сына единородного, перворожденного всей твари, прежде всех веков от Отца рожденного, через которого все произошло…»[37]
Но тут император ненавязчиво предложил (уж точно не без чьего-то совета) вставить в текст слова «единосущного (греч. ὁμοούσιος, „омоусиос“) Отцу» и «рожденного из сущности Отца». Эти явно антиарианские коррективы были приняты — император умел убеждать, и не только величием: «Кротко беседуя с каждым на эллинском языке… — пишет Евсевий, — он был как-то сладкоречив и приятен»[38].
Тем не менее Константин просчитался, и после закрытия собора церковная ойкумена взбунтовалась так, что спор Ария с Александром стал казаться детской забавой. Если Сын единосущен Отцу и при этом «рожден из сущности Отца» — то из этого как будто бы может следовать, что он рожден и из своей собственной сущности тоже; иными словами, опять вырисовывался монархианский абсурд.
Самым стойким защитником никейской ортодоксии оказался св. Афанасий Великий, преемник епископа Александра на александрийской кафедре, настойчиво повторявший: если Сын всего лишь творение, то зачем тогда нужна была драма воплощения, какой в ней смысл? Как тогда мы можем продолжать чтить Христа по обычаю наших святых и всерьез воспринимать Евангелие, где написано: «видевший Меня видел Отца» (Ин. 14:9)? Нет, говорил Афанасий, это совершенный Бог стал страдающим человеком — чтобы человек стал Богом. Афанасия абсолютно не устраивала предложенная оппонентами в конце концов формулировка «подобносущный (греч. ὁμοιούσιος, „омиусиос“) Отцу». И хотя графическая разность между «омоусиос» и «омиусиос» — буквально одна йота, менее болезненной и менее жестокой богословская война от этого не становилась.
Разочарованному императору это наскучило; он стал действовать полицейскими методами, добился осуждения Афанасия, вернул из ссылки ариан, понуждал константинопольского епископа принять в общение самого Ария, но в 336 году готовившийся было восторжествовать Арий скоропостижно умер (в общественном туалете, злорадно отмечали его противники).
Смерть эта ничего изменить не могла — церковь продолжала мучиться. Простая и идеально стройная формула — Бог един в трех равночестных лицах-ипостасях, — может быть, действительно представилась императору или окружавшим его епископам, когда в Никее прозвучало слово «единосущный», но представилась очень уж смутно, интуитивно. Ее еще нужно было нащупать, вербализовать, обосновать; в ситуации клинча казалось, что даже Писание тут уже не вполне помогает — но и философия не помогает тоже.
Проблема была в терминах. В приложении к божественному бытию по привычке оперировали старыми философскими понятиями οὐσία, «усия» — сущность и ὑπό-στᾰσις, «ипо-стасис» — существование, основание, но чаще всего понимали их как синонимы. Именно в IV веке их понимание начинает меняться, но дело чудовищно запутывалось при переводе дискуссии с греческого на латынь. Скажем, «единосущный» передавали как consubstantialis, «сущность» — как substantia. Но substantia (буквально — «под-стояние») — это же точная калька с греческого ὑπό-στᾰσις, поэтому, когда кто-то из греческих богословов робко писал о разнице между сущностью и ипостасью, в переводе это обращалось в кошмар. Если учитывать все сказанное, становится понятно, насколько великая революция свершилась, когда богословы так называемой Каппадокийской школы (Василий Великий, Григорий Богослов, Григорий Нисский) в итоге смогли новое употребление этих терминов упорядочить и, главное, с предельной понятностью и убедительностью объяснить. Сущность, она же природа, — это общее. Ипостась, она же персона, лицо, — это конкретное.
Но труды каппадокийцев, которые в конце концов помогли изжить арианскую травму, — это уже вторая половина столетия, и до изживания еще много чего произошло. Константин Великий умер в 337 году, приняв на смертном одре крещение от арианствующего епископа. Новый император, Констанций II, покровительствовал арианам в открытую; в попытках водворить наконец религиозный мир в империи он созывал все новые и новые соборы, где арианство все более утончалось. Со временем постановления этих соборов стали даже запрещать называть Сына творением, а в 359 году Ариминский собор вовсе запретил на всякий случай пререкаемые термины «единосущный» и «подобносущный» разом — но все это отдавало политиканством. А в 361 году воцарился Юлиан Отступник, поощрявший христиан ссориться друг с другом и дальше — и только посмеивавшийся тому; а в 364-м — Валент II, опять сторонник ариан.
И только в 381 году II Вселенский собор в Константинополе наконец подтвердил никейскую веру в единосущие Сына Отцу, а император Феодосий I поддержал это решение безжалостными административными мерами. Но даже и эти меры исторические судьбы арианства не пресекли: к тому времени арианское христианство, благодаря усердию миссионеров, давно проникло в германские племена, которые как раз готовились растерзать Западную Римскую империю. Арианином был первый варварский король Италии — остгот Теодорих Великий, до самого конца VI века сохранялось арианство в испанском королевстве вестготов, а у лангобардов последний король-арианин умер и вовсе в конце VII столетия.
Так, под споры о божестве Сына, Античность умерла. Христианство вышло из этих споров совершенно другим. С одной стороны, оно в невиданной прежде мере ощутило себя как универсальную силу, пользовалось все новыми трибунами и все новыми средствами коммуникации. С другой — неприятно быстро привыкло к тому, что «крайним судьей» в спорах о правильном почитании Бога оказывается кесарь: это он созывает соборы, он председательствует на них, он дает соборным постановлениям силу государственных законов.
На одной чаше весов — этот фатальный административный перелом церковной истории, но на другой — новая интеллектуальность, новое сознание, новая психология. «Античная философия, — писал в свое время по этому поводу о. Сергий Булгаков, — даже и в высших своих достижениях не знает проблемы личности как таковой, философски не замечает самосознающего я, не „удивляется“ ему»[39]. Победа учения о трех ипостасях единого Бога — трех персонах, трех «личностях» — попутно была и победой нового понимания человека как личности: не полисного гражданина, не атома, не вверженного в пучину материи блуждающего духа, но сложной и свободной «ипостаси», которую образуют душа и тело. Епископы-эрудиты с афинским образованием, совершающие общепризнанный богословский переворот при помощи не библейских, а светских философских терминов, — причудливая, но очень симптоматичная картина для той эпохи, которую этот переворот предвосхитил и которую мы привыкли называть Средними веками.