Далее перед нами стоит задача поднять на субъективный уровень те феномены, которые до сих пор мы пытались понять на объективном уровне. Для этой цели нам необходимо отделить их от объекта и принять как символические экспоненты субъективных комплексов пациентки. Если мы хотим интерпретировать фигуру госпожи X на субъективном уровне, мы должны рассматривать ее как персонификацию парциальной души или, скорее, определенного аспекта сновидицы. В таком случае госпожа X становится образом того, кем пациентка хотела бы быть, но боится. Она воплощает, так сказать, парциальную картину будущего характера пациентки. Очаровательный художник не может быть так легко возведен на субъективный уровень, ибо бессознательные художественные способности, дремлющие в пациентке, уже принадлежат госпоже Х. Тем не менее можно сказать, что художник – образ маскулинности пациентки, которая не осознается и потому находится в бессознательном[70]. Это истинно в том смысле, что пациентка фактически обманывает себя в этом отношении. В собственных глазах она выглядит необыкновенно хрупкой, чувствительной и женственной и ни в коей мере не мужеподобной. Посему она была удивлена и возмущена, когда я указал на ее маскулинные черты. Однако странный, зачаровывающий элемент отнюдь не согласовывается с этими чертами. Он практически полностью отсутствует в них. И все же он должен где-то скрываться, ибо она извлекла это чувство из себя.
В тех случаях, когда такой элемент не обнаруживается в самом сновидце, опыт подсказывает нам, что он всегда проецируется. Но на кого? По-прежнему ли он привязан к художнику? Он уже давно исчез из поля зрения пациентки и, надо полагать, не мог забрать с собой проекцию, ибо она коренится в бессознательном пациентки. Кроме того, несмотря на его притягательность, личных отношений с этим мужчиной у нее не было. Для нее он был больше фантазийной фигурой. Однако в проекции такого рода где-то должен быть некто, на кого проецируется данное содержание; в противном случае она бы четко осознавала его в себе.
Здесь мы снова возвращаемся к объективному уровню, ибо без него локализовать проекцию невозможно. Помимо меня, пациентка не знает ни одного мужчину, который бы хоть что-то для нее значил; я же как доктор значу довольно много. Предположительно, это содержание проецируется на меня, хотя я определенно не замечал ничего подобного. Впрочем, эти неочевидные содержания никогда не лежат на поверхности; они всегда проявляются вне стен консультационного кабинета. Посему я осторожно спросил ее: «Скажите, каким я кажусь вам, когда вы находитесь не со мной? Я такой же, как сейчас?» Она ответила: «Когда я с вами, вы очень приятный человек, но когда я одна или когда долго не вижу вас, то картинка удивительным образом меняется. Иногда вы кажетесь мне идеализированным, а потом опять другим». Она умолкла. «Каким другим?» – подсказал я. «Иногда очень опасным, зловещим, как злой волшебник или демон, – ответила она. – Я не знаю, почему такие мысли вообще приходят мне в голову – вы совсем не такой».
Следовательно, содержание было зафиксировано на мне как часть переноса и поэтому отсутствовало в ее психическом инвентаре. Здесь мы узнаем еще один важный факт: я был отождествлен с художником, так что в своей бессознательной фантазии она, естественно, играла роль госпожи X. Я смог с легкостью доказать ей это на основе выявленного ранее материала – сексуальных фантазий. Но тогда я сам есть препятствие, «краб», мешающий ей перебраться на другой берег. Если бы в данном конкретном случае мы ограничились объективным уровнем, то оказались бы в весьма затруднительном положении. Какой прок был бы от моего объяснения: «Но я не тот художник, во мне нет ничего зловещего, я не злой волшебник»? Это не произвело бы на пациентку ни малейшего впечатления, ибо она знает это не хуже меня. Проекция остается, и я действительно являюсь препятствием для ее дальнейшего прогресса.
Именно на этой стадии лечение во многих случаях останавливается. Нет никакой возможности выбраться из тисков бессознательного, если только доктор сам не поднимется на субъективный уровень и предстанет в качестве образа. Но образа чего? В этом заключается самая большая трудность. «Ну что ж, – скажет доктор, – образом чего-то в бессознательном пациентки». На это она ответит: «Значит, я мужчина, вдобавок зловещий и очаровывающий, злой колдун или демон? Ни за что! Я не могу это принять, это чушь! Я скорее поверю, что это вы такой». Она права: абсурдно переносить такие вещи на нее. Она не может принять превращение в демона, как не может сделать этого и доктор. Ее глаза сверкают, на лице появляется злое выражение, проблеск невиданного ранее сопротивления. Я внезапно сталкиваюсь с опасностью мучительного недопонимания. Что это? Разочарованная любовь? Она чувствует себя обиженной, недооцененной? В ее взгляде кроется нечто хищное, нечто поистине демоническое. Может, она и правда демон? Или это я хищник, демон, а эта женщина, что сидит передо мной, – преисполненная ужаса жертва, которая отчаянно пытается защититься от моих злых чар? Все это, безусловно, нонсенс – фантастическое наваждение. К чему я прикоснулся? Какая новая струна звучит сейчас? И все же это длится мгновение, не больше. Выражение лица пациентки проясняется, и она говорит явно с облегчением: «Странно, но сейчас у меня было такое чувство, что вы затронули нечто, что я никогда не могла преодолеть в отношениях с моей подругой. Это ужасное чувство, что-то нечеловеческое, злое, жестокое. Я просто не могу описать, какое это необычное ощущение. Оно заставляет меня ненавидеть и презирать мою подругу, хотя я изо всех сил борюсь с ним».
Это замечание проливает свет на случившееся: я занял место подруги. Подруга побеждена. Лед вытеснения сломлен, и пациентка, сама того не осознавая, вступила в новую фазу своей жизни. Теперь я знаю, что все болезненное и плохое в ее отношениях с подругой перейдет на меня, как и все доброе, но это будет в яростном столкновении с таинственным Х, которым пациентка никогда не могла овладеть. Началась новая фаза переноса, которая, однако, еще не обнажает природу спроецированного на меня Х.
Одно несомненно: если пациентка «зациклится» на этой форме переноса, впереди ждет самое мучительное недопонимание, ибо она будет склонна вести себя со мной так, как она вела себя со своей подругой – другими словами, неизвестное X будет постоянно витать в воздухе и порождать двусмысленности. Это неизбежно приведет к тому, что она увидит демона во мне, ибо не может принять его в себе. Таким образом возникают все неразрешимые конфликты. А неразрешимый конфликт означает остановку жизни.
Или другая возможность: пациентка может использовать свой старый защитный механизм и просто игнорировать эту неизвестность. Иначе говоря, она снова может начать вытеснять нежелательный материал, вместо того чтобы удерживать его в сознании, что является необходимым и очевидным требованием всего метода. Однако это ничего нам не даст; напротив, теперь таинственное X угрожает со стороны бессознательного, а это еще более неприятно.
Всякий раз, когда появляется такое неприемлемое содержание, мы должны определить, является оно личным качеством или нет. «Волшебник» и «демон» вполне могут репрезентировать качества, сами названия которых мгновенно дают понять, что это не личные, не человеческие качества, а мифологические. Волшебник (колдун) и демон – мифологические фигуры, выражающие неизвестное, «нечеловеческое» чувство, которое охватило пациентку. Это – атрибуты, ни в каком смысле не применимые к человеческой личности. Тем не менее как интуитивные суждения они постоянно проецируются на окружающих в ущерб человеческим отношениям.
Эти атрибуты всегда свидетельствуют о том, что содержания трансличного, или коллективного, бессознательного проецируются. Личные воспоминания не могут объяснить «демонов» и «злых волшебников», хотя каждый из нас, конечно, когда-то слышал или читал о подобных вещах. Мы все слышали о гремучих змеях, но мы не называем гремучей змеей ящерицу или слепуна и выказываем соответствующие эмоции только потому, что нас напугало их шуршание. Аналогичным образом мы не станем называть нашего знакомого демоном, если только он в самом деле не оказывает на нас некое демоническое влияние. Однако если бы это влияние действительно было частью его личного характера, оно проявлялось бы во всем, а значит, этот человек и правда был бы демоном, своего рода оборотнем. Но это мифология, т. е. коллективная психика, а не индивидуальная. Пока через наше бессознательное мы причастны к исторической коллективной психике, мы естественно и бессознательно живем в мире оборотней, демонов, волшебников и т. д., ибо таковы фигуры, которые все прежние эпохи наделяли невероятной аффективностью. Равным образом мы говорим о богах и дьяволах, спасителях и злоумышленниках; однако было бы абсурдно приписывать эти потенциальности бессознательного себе лично. Следовательно, абсолютно необходимо провести четкую грань между личными и безличными атрибутами психики. Это, разумеется, отнюдь не опровергает существования содержаний коллективного бессознательного; я лишь хочу подчеркнуть, что как содержания коллективной психики они противопоставлены индивидуальной психике и отличны от нее. Необразованный люд, естественно, никогда не отделял эти вещи от индивидуального сознания, ибо боги и демоны рассматривались не как психические проекции и, следовательно, как содержания бессознательного, а как самоочевидные реалии. Лишь в эпоху Просвещения мы обнаружили, что боги на самом деле не существуют, а являются проекциями. Тем самым с богами было покончено, но не с соответствующей им психической функцией: она погрузилась в бессознательное, и люди оказались отравленными избытком либидо, который прежде находил выход в культе божественных образов. Девальвация и вытеснение такой сильной функции, как религиозная, разумеется, имеют серьезные последствия для психологии индивида. Бессознательное, непомерно усиленное притоком либидо, начинает оказывать мощнейшее влияние на сознательный разум через свои архаические коллективные содержания. Период Просвещения, как известно, закончился ужасами Французской революции. Сегодня мы вновь переживаем подъем бессознательных деструктивных сил коллективной психики. Результатом стало массовое убийство беспрецедентных масштабов[71]. Именно к этому и стремилось бессознательное. Предварительно его позиция была безмерно усилена рационализмом современной жизни, который, обесценив все иррациональное, низвергнул функцию иррационального в бессознательное. Но как только эта функция оказывается в бессознательном, ее действие приобретает опустошающий характер, подобно неизлечимой болезни, очаг которой не может быть уничтожен, ибо он невидим. В этом случае и индивид, и вся нация вынуждены проживать иррациональное в своих собственных жизнях, вплоть до посвящения их высочайших идеалов и ума выражению его безумия в самой совершенной форме. То же самое, только в миниатюре, мы видим в нашей пациентке, которая бежала от образа жизни, казавшегося ей иррациональным (госпожи Х), только для того, чтобы реализовать его в патологической форме (и с величайшими жертвами) в отношениях со своей подругой.
Ничего другого не остается, кроме как признать иррациональное необходимой (ибо она вездесуща) психологической функцией, а ее содержания рассматривать не как конкретные реалии – это был бы явный регресс! – а как психические реалии, реальные потому, что они работают. Коллективное бессознательное, будучи репозиторием человеческого опыта и в то же время предварительным условием этого опыта, есть образ мира, на формирование которого ушли эоны. С течением времени в этом образе выкристаллизовывались определенные черты, так называемые архетипы, или доминанты. Это правящие силы, боги, образы главенствующих законов, принципов и типичных, регулярно повторяющихся событий в цикле переживаний нашей души[72]. В той мере, в которой эти образы суть более или менее верные копии психических событий, их архетипы, т. е. их общие характеристики, акцентуированные в процессе накопления схожих переживаний, соответствуют определенным общим характеристикам физического мира. Следовательно, архетипические образы можно рассматривать метафорически, как интуитивные представления о физических явлениях. Например, представления об эфире, первородном дыхании или душевной субстанции, встречаются по всему миру; равно распространено и интуитивное понятие об энергии как о магической силе.
В силу своей близости к физическим явлениям[73] архетипы обычно появляются в проекции, а поскольку проекции не осознаются, они переносятся на людей из непосредственного окружения, преимущественно в форме анормальной пере- или недооценки, ведущей к разного рода недопониманиям, ссорам, фанатизмам и безумствам. Мы говорим: «Он боготворит то-то и то-то» или: «Такой-то и такой-то bête noire[74] господина Х». Аналогичным образом возникают современные мифологические образования, т. е. фантастические слухи, подозрения, предрассудки. Следовательно, архетипы крайне важны: они оказывают на нас мощное влияние и заслуживают самого пристального внимания. Их нельзя просто подавить; напротив, их следует тщательно взвешивать и учитывать, хотя бы потому, что они несут с собой опасность психического заражения. Поскольку обычно они проявляются в виде проекций и поскольку проекции сохраняются лишь там, где имеется подходящий «крючок», их оценка и анализ отнюдь не простая задача. Посему если некто проецирует образ дьявола на своего соседа, то это потому, что в упомянутом человеке есть нечто, что делает фиксацию этого образа возможной. Разумеется, это не означает, что сосед действительно дьявол; напротив, он может быть славным малым, который, однако, несовместим с проецирующим, в результате чего между ними возникает «дьявольский» (т. е. разделяющий) эффект. Равным образом и проецирующий не обязан быть «дьяволом», хотя должен признать, что и он несет в себе нечто «дьявольское» и столкнулся с этим только благодаря проекции. Но это не делает его дьяволом; в действительности он может быть ничуть не хуже своего соседа. Появление образа дьявола в таких случаях просто означает, что два человека в данный момент несовместимы; именно по этой причине бессознательное отделяет их друг от друга и держит на расстоянии. Дьявол – вариант архетипа «тени», т. е. опасного аспекта непризнанной, темной половины личности.
Один из архетипов, который почти неизбежно присутствует в проекциях бессознательных коллективных содержаний, – «магический демон», наделенный таинственной силой. Отличный пример – Голем Густава Майринка, а также тибетский колдун в «Летучей мыши» того же автора, развязавший мировую войну с помощью магии. Естественно, Майринк узнал это не от меня; он извлек это самостоятельно, из своего бессознательного, облачив в слова и образы чувство, схожее с тем, которое моя пациентка спроецировала на меня. Магический тип также фигурирует в «Заратустре», тогда как в «Фаусте» он – полноценное действующее лицо.
Образ этого демона составляет одну из низших и самых древних стадий в развитии концепции Бога. Это тип племенного колдуна или знахаря, особо одаренной личности, наделенной магической силой[75]. Данная фигура часто обладает темной кожей и относится к монголоидному типу, и тогда она представляет собой отрицательный и, возможно, опасный аспект. Иногда ее практически невозможно отличить от тени; но чем больше преобладает магическая нота, тем легче провести эту грань. Последнее крайне важно, ибо демон может иметь и положительный аспект «мудрого старца»[76].
Распознание архетипов – значительный шаг вперед. Магическое или демоническое воздействие, исходящее от ближнего, исчезает, когда таинственное чувство удается проследить к некому четкому единству в коллективном бессознательном. Но теперь перед нами встает совершенно новая задача: вопрос о том, каким образом эго может примириться с этим психологическим не-эго. Можно ли удовлетвориться констатацией существования архетипов и предоставить им возможность самим позаботиться о себе?
156 Это значило бы вызвать перманентное состояние диссоциации, расщепление между индивидуальной и коллективной психикой. С одной стороны, мы должны обладать дифференцированным современным эго, а с другой – своего рода негроидной культурой, предполагающей в высшей степени примитивное состояние развития. Фактически мы должны обладать тем, что имеем в действительности, – налетом цивилизации поверх темнокожего дикаря. В этом случае раскол предстал бы перед нашим взором со всей своей ясностью. Но такая диссоциация требует немедленного синтеза и развития того, что осталось неразвито. Должно произойти объединение обеих частей, ибо в противном случае, несомненно, дикарь неизбежно будет вытеснен снова. Но такой союз возможен лишь там, где существует по-прежнему валидная и потому живая религия, которая обеспечивает дикаря адекватными средствами выражения с помощью богатой символики. Другими словами, в своих догматах и ритуалах эта религия должна обладать таким образом мысли и действия, который восходит к самому примитивному уровню. Так обстоит дело в католицизме, и это – его особое преимущество и величайшая опасность.
Прежде чем перейти к этому новому вопросу о возможном союзе, вернемся к сновидению, с которого мы начали. Все это обсуждение позволило нам лучше понять сновидение, в особенности одну его важную часть – чувство страха. Этот страх – первобытный ужас перед содержаниями коллективного бессознательного. Как мы видели, пациентка идентифицирует себя с госпожой X, тем самым показывая, что она также состоит в неких отношениях с таинственным художником. Это подтвердило, что доктор был отождествлен с художником; далее мы убедились, что на субъективном уровне я стал образом для фигуры колдуна в коллективном бессознательном.
В сновидении все это выражено символом краба, который пятится назад. Краб – живое содержание бессознательного, которое не может быть исчерпано или выведено из строя посредством анализа на объективном уровне. Тем не менее мы можем отделить мифологические или коллективные психические содержания от объектов сознания и консолидировать их как психологические реалии вне индивидуальной психики. Через акт познания мы «утверждаем» реальность архетипов или, точнее, мы постулируем психическое существование таких содержаний на когнитивной основе. Необходимо подчеркнуть, что это не только вопрос когнитивных содержаний; это вопрос транссубъективных, преимущественно автономных психических систем, которые лишь условно находятся под контролем сознательного разума и по большей части совершенно ускользают от него.
Пока коллективное бессознательное и индивидуальная психика образуют недифференцированное целое, прогресс невозможен; или, выражаясь языком сновидения, невозможно пересечение границы. Если же, несмотря на это, сновидица все же готова пересечь черту, бессознательное активизируется, хватает ее и прочно удерживает. Сновидение и его материал характеризуют коллективное бессознательное отчасти как низшее животное, живущее на глубине, а отчасти как опасную болезнь, которую можно вылечить только своевременной операцией. Насколько эта характеризация верна, мы уже видели. Символ животного указывает на сверхчеловеческое, трансличное, ибо содержания коллективного бессознательного представляют собой не только остатки архаических, исключительно человеческих способов функционирования, но и остатки функций наших животных предков, история существования которых бесконечно длиннее непродолжительной эпохи человеческого существования. Эти остатки, или «энграммы», как их называет Земон[77], способны не только затормозить развитие, но и обратить его в регресс, пока не будет израсходован весь запас энергии, который активировал бессознательное. Однако энергия снова становится пригодной через сознательную установку по отношению к коллективному бессознательному. В религии этот энергетический круговорот осуществляется посредством ритуального приобщения к богам. Такой метод, однако, не согласуется с нашей интеллектуальной моралью и, кроме того, был основательно потеснен христианством, чтобы мы могли считать его идеальным или даже возможным решением проблемы. Если, с другой стороны, мы рассматриваем фигуры бессознательного как коллективные психические феномены или функции, эта гипотеза никоим образом не противоречит нашей интеллектуальной совести. Она предлагает не только рационально приемлемое решение, но и возможный способ прийти к соглашению с активированными остатками нашей расовой истории. Это соглашение делает переход прежних границ вполне возможным, а потому имеет полное право называться трансцендентной функцией, синонимичной прогрессивному движению к новой установке.
Проведем параллель с мифом о герое. Часто типичная борьба героя с чудовищем (бессознательным содержанием) происходит у воды, возможно у брода. В частности, это характерно для мифов краснокожих, с которыми нас познакомил лонгфелловский Гайавата. В решающей битве герой, вроде Иона, неизменно оказывается проглоченным чудовищем, как в подробностях показал Фробениус[78]. Оказавшись внутри чудовища, герой сводит с ним счеты, пока оно плывет на восток, навстречу восходящему солнцу. Он отсекает у него какой-нибудь жизненно важный орган, например сердце (т. е. ту ценную энергию, которая активирует бессознательное). Так он убивает чудовище, которое затем прибивает к берегу, где герой, заново рожденный через трансцендентную функцию («ночное плавание по морю», как называет это Фробениус), выходит наружу, иногда вместе со всеми, кого чудовище поглотило раньше. Тем самым восстанавливается прежнее нормальное состояние, ибо бессознательное, лишенное своей энергии, уже не занимает господствующего положения. Так миф графически описывает проблему, которая занимает и нашу пациентку[79].
Здесь я должен подчеркнуть тот немаловажный факт, который, вероятно, поразил и читателя: в сновидении коллективное бессознательное предстает в крайне отрицательном аспекте, как нечто опасное и вредоносное. Это обусловлено тем, что пациентка обладает богатейшей фантазией, которой она, очевидно, обязана своему литературному дару. Силы ее воображения суть симптом болезни, ибо она слишком глубоко погружена в свои фантазии, в то время как реальная жизнь проходит мимо. Мифология была бы для нее крайне опасна, ибо перед ней простирается большая часть внешней, еще не прожитой жизни. Она слишком слабо привязана к миру, чтобы разом изменить свою позицию на противоположную. Коллективное бессознательное овладело ею и угрожает увлечь ее прочь от реальности. Соответственно, как показывает сновидение, коллективное бессознательное должно было явиться ей как нечто опасное, иначе она бы охотно превратила его в убежище от требований жизни.
Анализируя сновидение, мы должны уделить самое пристальное внимание тому, каким именно образом вводятся его действующие лица. Например, краб, олицетворяющий бессознательное, является отрицательной фигурой, поскольку «пятится назад» и, кроме того, в решающий момент удерживает сновидицу. Введенные в заблуждение фрейдистскими механизмами сновидений, такими как смещение, инверсия и т. п., люди уверены, что могут обрести независимость от «фасада» сна, предположив, что за ним скрыт его подлинный смысл. В противовес этому я давно придерживаюсь мнения, что у нас нет никаких оснований обвинять сновидение в, так сказать, намеренных попытках обмануть. Природа часто неясна или непостижима, однако в отличие от человека она не лжива. Следовательно, мы должны признать, что сновидение есть именно то, чем оно кажется, не больше и не меньше[80]. Если сновидение выставляет нечто в отрицательном свете, нет никаких причин полагать, что оно имеет положительный аспект. Архетипическая «опасность у брода» настолько явна, что возникает соблазн считать это сновидением своего рода предостережением. Однако я не могу поддержать антропоморфные интерпретации подобного рода. Само сновидение ничего не хочет; оно есть лишь самоочевидное содержание, природный факт, вроде содержания сахара в крови диабетика или лихорадки у больного тифом. Это мы – если, конечно, мы достаточно умны и можем разгадать загадки природы, – превращаем его в предостережение.
Но предупреждение о чем? Об очевидной опасности, состоящей в том, что в момент перехода бессознательное может взять верх над сновидицей. Что же это означает? Вторжение бессознательного часто происходит именно в моменты критических перемен и решений. Берег, по которому она приближается к реке, – это прежняя ситуация, какой мы ее знаем. Эта ситуация привела ее в невротический тупик, как если бы она наткнулась на непреодолимое препятствие. В сновидении препятствие представлено рекой, через которую легко можно перебраться. Посему ситуация не выглядит очень серьезной. Однако внезапно выясняется, что в реке прячется краб – подлинная опасность, из-за которой река оказывается (или кажется) непреодолимой. Если бы сновидица заранее знала, что в этом конкретном месте притаился опасный краб, она, возможно, отважилась бы перейти на другой берег в каком-нибудь другом месте или приняла бы соответствующие меры предосторожности. В ситуации сновидицы переход в высшей степени желателен. Переход означает прежде всего перенос прежней ситуации на доктора. Это нечто новое. Если бы не непредсказуемое бессознательное, это бы не влекло за собой столь высокий риск. Однако мы видели, что перенос содействует активации архетипических фигур, – факт, который раньше мы не учитывали. Таким образом, мы недооценили трудности, ибо «забыли о богах».
Наша сновидица не религиозный человек, она «современна». Религию, которую ей когда-то преподавали, она забыла и ничего не знает о тех моментах, когда вмешиваются боги; точнее, она не знает, что есть ситуации, которые испокон веков трогают нас до глубины души. Такова сама их природа. Одна из таких ситуаций – это любовь, ее страсть и опасность. Любовь может пробудить к жизни неожиданные силы в душе, к чему лучше быть готовым. «Religio» в смысле «внимательного изучения» неизвестных опасностей и факторов – вот в чем ее главная проблема. В результате простой проекции любовь может обрушиться на пациентку со всей своей роковой силой, некой ослепляющей иллюзией, которая способна выбить жизнь из ее естественной колеи. Что же произойдет со сновидицей – доброе или дурное, Бог или дьявол? Теряясь в догадках, она уже чувствует себя в его тисках. И кто знает, сможет ли она справиться с этим? До сих пор с ней не происходило ничего подобного, но теперь оно грозит захватить ее. Это риск, которого нам всем следует избегать; в противном случае нам потребуется максимум «доверия к Богу», «веры» в благополучный исход. Так, неожиданно встает вопрос о религиозной установке по отношению к судьбе.
В сложившихся обстоятельствах сновидение не оставляет сновидице никакой альтернативы, кроме как осторожно убрать ногу, ибо дальнейшее продвижение вперед будет фатально. Она еще не может выйти за пределы невротической ситуации, ибо сновидение не дает никакого четкого намека на помощь со стороны бессознательного. Бессознательные силы пока не предвещают ничего хорошего и явно требуют дальнейшей работы и более глубокого инсайта со стороны сновидицы, прежде чем она решится перейти на другую сторону.
Этим примером я, разумеется, вовсе не хочу создать впечатление, будто бессознательное играет отрицательную роль во всех случаях без исключения. Посему я приведу еще два сновидения, на этот раз молодого человека, которые демонстрируют другую, более благоприятную сторону бессознательного. Я делаю это охотно, ибо разрешить проблему противоположностей можно лишь иррациональным путем, на основе материала из бессознательного, то есть из сновидений.
Сперва я должен немного познакомить читателя с личностью сновидца, поскольку без такого знакомства он едва ли сможет прочувствовать особую атмосферу его снов. Есть сновидения, которые представляют собой настоящие поэмы, а потому могут быть поняты только через настроение, которое они передают как единое целое. Сновидец – молодой человек чуть старше двадцати лет, мальчишеского вида. Есть даже нечто девчачье в его облике и манерах. Последние выдают хорошее образование и воспитание. Он умен и питает выраженные интеллектуальные и эстетические интересы. Его эстетизм очевиден: мы мгновенно убеждаемся в его хорошем вкусе и тонком восприятии всех форм искусства. Его чувства нежны, проникнуты энтузиазмом, типичным для пубертата, но отдают излишней женственностью. Подростковой незрелости нет и следа. Несомненно, он слишком юн для своего возраста; это явно случай замедленного развития. Посему неудивительно, что он обратился ко мне в связи со своей гомосексуальностью. Накануне своего первого визита он видел следующий сон: «Я нахожусь в величественном соборе, в котором царит таинственный полумрак. Мне говорят, что это Лурдский собор. В середине находится глубокий, темный колодец, в который я должен спуститься».
Сновидение явно представляет собой связное выражение настроения. Комментарии сновидца таковы: «Лурд – мистический источник исцеления. Естественно, вчера я вспомнил о том, что иду к вам на лечение и ищу исцеления. Говорят, в Лурде есть такой колодец. Было бы весьма неприятно погрузиться в эту воду. Колодец в церкви был такой глубокий».
О чем же говорит нам это сновидение? На первый взгляд оно кажется вполне ясным, и мы вполне могли бы принять его как своего рода поэтическое выражение настроения предшествовавшего дня. Однако никогда не следует останавливаться на поверхностных суждениях, ибо, как показывает опыт, сновидения гораздо глубже. Можно было бы предположить, что сновидец пришел к доктору в крайне поэтическом настроении и воспринимал лечение как священное религиозное действо в мистической полутьме некоего внушающего благоговейный трепет святилища. Однако это абсолютно не согласуется с фактами. Молодой человек пришел к доктору с тем, чтобы вылечиться от одной неприятной вещи, своей гомосексуальности, в которой нет ровным счетом ничего поэтического. В любом случае, даже если мы решимся принять за источник сновидения столь прямую каузацию, в настроении предшествовавшего дня мы не обнаружим никаких причин, почему ему должен был присниться такой поэтический сон. С другой стороны, мы можем предположить, что сон нашего больного был спровоцирован мыслями об этих в высшей степени непоэтических отношениях, которые и побудили его обратиться за помощью. Мы даже можем предположить, что именно в силу непоэтичности своего вчерашнего настроения он и увидел столь яркий сон – так человек, постившийся в течение дня, видит во сне роскошные яства. Нельзя отрицать, что мысль о лечении, исцелении и связанной с ним неприятной процедуре действительно воспроизводится в сновидении, но в поэтически преображенном виде, в форме, которая наилучшим образом отвечает эстетическим и эмоциональным потребностям сновидца. Эта заманчивая картина вызовет у него неудержимое влечение, хотя колодец темный, глубокий и холодный. Настроение, сопровождавшее это сновидение, сохранится и после пробуждения, вплоть до того момента, когда юноше придется исполнить свой неприятный и непоэтический долг – посетить меня. Вероятно, серая действительность будет окрашена золотистыми отблесками чувств, испытанными во сне.
Возможно, это и есть цель данного сновидения? Это не исключено, ибо опыт подсказывает мне, что подавляющее большинство сновидений носит компенсаторный характер[81]. Они всегда подчеркивают противоположную сторону, дабы сохранить психическое равновесие. Однако компенсация настроения – не единственная цель сновидений. Сновидение также обеспечивает и определенную ментальную коррекцию. Разумеется, мой пациент не имел адекватного представления о лечении, которому решил подвергнуться. Сновидение с помощью поэтических метафор раскрывает природу того, что ему предстоит. Это мгновенно становится очевидным, если проследить его ассоциации и замечания по поводу образа собора. «Собор, – говорит он, – вызывает у меня мысли о Кельнском соборе. Еще ребенком я был им очарован. Помню, как моя мать впервые рассказала мне о нем. При виде какой-нибудь деревенской церкви я всегда спрашивал, не это ли Кельнский собор. Я хотел быть священником в таком соборе».
В этих ассоциациях пациент описывает важный опыт из своего детства. Как бывает почти во всех случаях такого рода, ему была свойственна очень тесная связь с матерью. Под этим следует понимать не какие-то особенно хорошие или интенсивные сознательные отношения, а скорее некую по своей природе тайную связь, которая, возможно, сознательно выражает себя лишь в замедленном развитии характера, т. е. в относительном инфантилизме. Развивающаяся личность естественным образом избегает такой бессознательной, инфантильной связи, ибо ничто так не препятствует развитию, как сохранение бессознательного – можно даже сказать, психически эмбрионального – состояния. По этой причине инстинкт хватается за первую же возможность заменить мать другим объектом. Дабы стать истинным субститутом матери, этот объект должен в некотором смысле быть ее аналогом. Именно это и произошло с нашим пациентом. Та сила, с которой его детская фантазия уцепилась за символ Кельнского собора, соответствует силе его бессознательной потребности найти замену матери. Данная бессознательная потребность усиливается еще больше в том случае, если инфантильная связь грозит стать вредоносной. Отсюда – энтузиазм, с которым его детское воображение ухватилось за идею церкви; ибо церковь, в наиболее полном смысле этого слова, есть мать. Мы говорим не только о Матери-Церкви, но и о лоне Церкви. В церемонии, известной под названием benedictio fontis[82], крестильную купель называют immaculatus divini fontis uterus – непорочное лоно божественного источника. Мы, естественно, полагаем, что человек должен знать это значение на сознательном уровне, прежде чем оно заработает в его фантазии, и что эти смыслы заведомо не могут оказать никакого влияния на несведущего ребенка. Подобные аналогии, несомненно, работают не через сознательный разум, а совсем иначе.
Церковь представляет собой высший духовный субститут для сугубо естественной, или «плотской», связи с родителями. Как следствие, она высвобождает индивида из бессознательных естественных отношений, которые, строго говоря, не отношения вообще, а просто состояние зачаточной, бессознательной идентичности. Именно в силу своей бессознательности оно обладает необычайной инерцией и оказывает величайшее сопротивление любой форме духовного развития. Трудно сказать, какова разница между этим состоянием и душой животного. Однако попытки вырвать индивида из его первоначального, животноподобного состояния отнюдь не особая прерогатива христианской церкви; Церковь есть просто самая поздняя и исключительно западная форма инстинктивного устремления, которое, вероятно, столь же древнее, как и само человечество. Это устремление в самых разных формах можно обнаружить у всех примитивных народов, которые более или менее развиты и еще не дегенерировали: я имею в виду институт или церемонию посвящения в мужчины. По достижении половой зрелости юношу отводят в «мужской дом» или какое-нибудь другое место посвящения, где его систематически отчуждают от семьи. Одновременно его посвящают в религиозные таинства и таким образом не только вводят в совершенно новые отношения, но и в качестве обновленной и измененной личности в новый мир, подобно заново рожденному (quasimodo genitus). Инициация нередко сопровождается всякого рода мучениями, иногда включающими такие вещи, как обрезание и тому подобное. Эти практики, несомненно, очень древние. Они стали почти инстинктивными механизмами, в результате чего продолжают воспроизводить себя без внешнего воздействия, подобно «крещению» немецких студентов или даже более экстравагантным церемониям посвящения, практикуемым в американских студенческих братствах. Они запечатлены в бессознательном как первообраз.
Когда мать моего юного пациента рассказала ему о Кельнском соборе, этот первообраз пробудился к жизни. Но у него не было духовного наставника, который развил бы его, а потому ребенок остался в руках матери. И все же жажда мужского руководства продолжала расти, приняв форму гомосексуальных наклонностей, чего, возможно, не произошло бы, если бы в свое время рядом оказался мужчина, который мог бы управлять его детскими фантазиями. Отклонение в сторону гомосексуальности, несомненно, часто встречается в истории. В Древней Греции, а также в некоторых примитивных сообществах гомосексуальность и образование были практически синонимами. С этой точки зрения юношеская гомосексуальность лишь неверное толкование совершенно нормальной и закономерной потребности в мужском руководящем начале. Также можно сказать, что страх инцеста, коренящийся в материнском комплексе, распространяется на женщин в общем; однако по моему мнению, незрелый мужчина имеет полное право бояться женщин, ибо его отношения с ними, как правило, заканчиваются плачевно.
Согласно сновидению, начало лечения означает для пациента реализацию истинного смысла его гомосексуальности, а именно его приобщение к миру взрослого мужчины. Все, что мы были вынуждены обсуждать здесь столь подробно, сновидение сжало до двух выразительных метафор, создав образ, оказывающий гораздо большее воздействие на воображение, чувства и понимание, чем любой научный дискурс. Соответственно, пациент оказался лучше подготовленным к лечению, чем если бы мы пичкали его медицинскими и педагогическими сентенциями. (По этой причине я рассматриваю сновидения не только как ценный источник информации, но и как чрезвычайно эффективный инструмент просвещения.)
Перейдем ко второму сновидению. Я должен заранее пояснить, что на первой консультации сновидение, которое мы только что обсуждали, я не упоминал. Ни слова не было сказано и о том, что было хоть как-то связано с вышеизложенным. Второе сновидение таково: «Я нахожусь в большом готическом соборе. У алтаря стоит священник. Я стою перед ним вместе с другом и держу в руке маленькую японскую фигурку из слоновой кости. У меня такое чувство, что над ней должны совершить обряд крещения. Вдруг появляется пожилая женщина, снимает с пальца моего друга кольцо, символизирующее принадлежность к братству, и надевает его на свою руку. Мой друг опасается, что это каким-то образом может связать его. Но в этот момент раздается чудесная органная музыка».
Здесь я лишь вкратце выделю те элементы, которые продолжают и дополняют сновидение предыдущего дня. Второе сновидение явно связанно с первым: сновидец снова оказывается в церкви, т. е. в состоянии посвящения в мужчины. Однако появилась новая фигура – священник, чье отсутствие в прежней ситуации мы уже отмечали. Таким образом, сновидение подтверждает, что бессознательный смысл гомосексуальности реализован и можно двигаться дальше. Теперь может начаться сама церемония посвящения, а именно – крещение. Символика сновидения подтверждает то, что я сказал раньше: что содействие таким переходам и психическим трансформациям не есть прерогатива христианской церкви, но что за церковью стоит живой первообраз, способный вызывать их при определенных обстоятельствах.
То, над чем в сновидении должен быть совершен обряд крещения, – это маленькая японская фигурка из слоновой кости. Пациент говорит об этом следующее: «Это был крошечный человечек, напоминавший мне о мужском половом органе. Было определенно странно, что его собирались окрестить. Впрочем, у иудеев обрезание – своего рода крещение. Должно быть, это отсылка к моей гомосексуальности, ибо друг, стоявший со мной перед алтарем, – тот самый, с которым у меня сексуальные отношения. Мы принадлежим к одному братству. Кольцо, символизирующее принадлежность к братству, очевидно, символизирует наши отношения».
Известно, что кольцо обычно является символом связи или отношений, как, например, обручальное кольцо. Посему кольцо в сновидении мы можем считать символом гомосексуальных отношений; в том же направлении указывает и появление сновидца вместе со своим другом.
Недуг, требующий исцеления, – гомосексуальность. Сновидец должен быть переведен из этого относительно детского состояния во взрослое посредством своего рода церемонии обрезания под руководством священника. Эти идеи в точности согласуются с моим анализом предыдущего сновидения. До сих пор все происходило логично и последовательно с помощью архетипических образов. Однако сейчас в игру вступает возмущающий фактор. Пожилая женщина неожиданно завладевает кольцом, символизирующим принадлежность к братству; иными словами, она притягивает к себе то, что прежде было гомосексуальными отношениями, и тем самым вызывает у сновидца страх, что он вступил в новые отношения с новыми обязательствами. Поскольку кольцо находится теперь на руке женщины, был заключен своего рода брак, т. е. гомосексуальные отношения, по всей видимости, перешли в отношения гетеросексуальные, хотя и не совсем обычные, ибо речь идет о женщине немолодой. «Она подруга моей матери, – говорит пациент. – Я ее очень люблю; на самом деле она для меня как мать».
Это замечание подсказывает нам, что произошло в сновидении: в результате посвящения гомосексуальная связь была разорвана, а ее место заняли гетеросексуальные отношения, платоническая дружба с женщиной материнского типа. Несмотря на сходство, эта женщина, однако, больше не является его матерью, а значит, его отношение к ней означает выход за пределы материнского влияния, шаг в сторону маскулинности и, следовательно, частичную победу над юношеской гомосексуальностью.
Страх перед новой связью легко понять. Во-первых, это страх, который естественным образом внушает сходство этой женщины с матерью (возможно, растворение гомосексуальной связи привело к полной регрессии к матери). Во-вторых, это страх перед неизвестными составляющими взрослого гетеросексуального состояния с его новыми обязательствами, такими как брак и т. д. То, что в действительности мы имеем здесь не регрессию, а прогрессию, по всей видимости, подтверждается музыкой, которая звучит в этот момент. Пациент очень музыкален и особенно восприимчив к торжественной органной музыке. Посему музыка означает для него нечто позитивное; в данном случае она обеспечивает гармоничное завершение сновидения, которое, в свою очередь, вполне способно оставить после себя прекрасное, божественное чувство.
Если учесть тот факт, что до этого момента пациент побывал лишь на одной консультации, в ходе которой мы обсудили только общий анамнез, вы, несомненно, согласитесь, что оба сновидения содержат удивительные антиципации. Они выставляют ситуацию пациента в весьма странном для сознательного разума свете и вместе с тем придают ей такой аспект, который как нельзя лучше отвечает психическим особенностям сновидца, а потому может активизировать его эстетические, интеллектуальные и религиозные интересы. Трудно представить более благоприятные условия для лечения. Смысл этих сновидений подсказывает нам, что пациент приступил к лечению с величайшей готовностью и надеждой, будучи полностью готовым отбросить свою ребячливость и стать мужчиной. В реальности, однако, это было не так. Сознательно он был полон сомнений и сопротивления; более того, в ходе лечения он постоянно выказывал антагонизм и желание снова впасть в инфантилизм. Соответственно, сновидения резко контрастируют с его сознательным поведением. Они носят прогрессивный характер и играют роль педагога. Они явно демонстрируют свою особую функцию. Эту функцию я назвал компенсацией. Бессознательная прогрессивность и сознательная регрессивность образуют пару противоположностей, которая, так сказать, удерживает весы в равновесии. Влияние педагога склоняет чашу весов в сторону прогрессии.
В случае этого молодого человека образы коллективного бессознательного играют всецело положительную роль, ибо у него отсутствует опасная тенденция опираться на фантазийный субститут реальности и прятаться за ним от жизни. Действие этих бессознательных образов содержит в себе нечто судьбоносное. Возможно – кто знает? – эти вечные образы и есть то, что люди называют судьбой.
Архетипы, разумеется, присутствуют всегда и везде. Однако практическое лечение, особенно в случае молодых людей, не всегда требует, чтобы пациент вступил с ними в непосредственное соприкосновение. С другой стороны, в климактерический период образам коллективного бессознательного необходимо уделять особое внимание, ибо они суть источник, из которого можно почерпнуть ценные подсказки касательно решения проблемы противоположностей. В ходе сознательной проработки этого материала проявляется трансцендентная функция как способ постижения, опосредованного архетипами и объединяющего противоположности. Под «постижением» я имею в виду не просто интеллектуальное понимание, а понимание через опыт. Архетип, как мы уже говорили, есть динамический образ, фрагмент объективной психики, который может быть истинно понят только при его переживании как некой автономной сущности.
Генерализованное описание этого процесса, нередко протекающего весьма долгое время, бессмысленно, ибо у разных индивидов он может принимать разные формы. Единственный общий фактор – появление определенных архетипов. В частности, я бы упомянул тень, животное, мудрого старца, аниму, анимус, мать, ребенка, а также бесконечное множество архетипов, репрезентирующих ситуации. Особое место занимают архетипы, символизирующие цель процесса развития. Необходимую информацию по этому вопросу читатель найдет в моих работах «Психология и алхимия», «Психология и религия», а также в сочинении, написанном мной в сотрудничестве с Рихардом Вильгельмом, «Тайна золотого цветка».
Трансцендентная функция отнюдь не бесцельна; она ведет к раскрытию сущностного человека. Прежде всего это сугубо естественный процесс, который в некоторых случаях протекает без ведома или помощи индивида, а иногда и вопреки всякому противодействию. Смысл и цель данного процесса – реализация личности во всех ее аспектах, изначально сокрытой в зародышевой плазме; продуцирование и развертывание изначальной, потенциальной целостности. Для этого бессознательное использует те же символы, которые человечество всегда использовало для выражения целостности, полноты и совершенства, – символы кватерности и круга. Посему я назвал это процессом индивидуации.
В моем методе лечения естественный процесс индивидуации служит одновременно и моделью, и руководящим принципом. Бессознательная компенсация невротической сознательной установки содержит все те элементы, которые могли бы действенно и благотворно корректировать односторонность сознательного разума, будь они осознаны, т. е. поняты и интегрированы в него в качестве реалий. Только в очень редких случаях сновидение достигает такой интенсивности, что шок выбивает сознательный разум из седла. Как правило, сновидения слишком слабы и слишком непонятны, чтобы оказать на сознание радикальное влияние. Как следствие, компенсация в бессознательном не имеет непосредственного эффекта. Тем не менее она оказывает свое действие, только косвенное: при длительном игнорировании бессознательная оппозиция вызовет такие симптомы и ситуации, которые перечеркнут все наши сознательные намерения. Посему цель лечения – понять и признать сновидения и все прочие манифестации бессознательного, дабы, во-первых, воспрепятствовать формированию бессознательной оппозиции, которая со временем становится более опасной, а во-вторых, максимально полно использовать исцеляющий фактор компенсации.
Данные тезисы, естественно, основаны на допущении, что человек способен достичь целостности, иными словами, что быть здоровым внутренне присуще его природе. Я упоминаю это допущение, ибо, без сомнения, существуют индивиды, которые в целом нежизнеспособны и, по какой-либо причине сталкиваясь со своей целостностью, быстро погибают. Даже если этого не происходит, они влачат жалкое существование вплоть до конца своих дней как некие фрагменты или парциальные личности, поддерживаемые социальным или психическим паразитизмом. Такие люди, к большому несчастью для других, часто оказываются закоренелыми обманщиками, которые за прекрасным фасадом прячут чрезвычайную пустоту. Было бы безнадежным предприятием пытаться лечить их с помощью обсуждаемого здесь метода. Единственное, что может им «помочь», – играть свой спектакль и впредь, ибо истина будет невыносима или бесполезна.
Когда лечение происходит указанным образом, инициатива исходит от бессознательного, но вся критика, выбор и решение возложены на сознательный разум. Если решение оказывается правильным, это подтвердится сновидениями, свидетельствующими о прогрессе; в противном случае последует соответствующая корректировка со стороны бессознательного. Ход лечения, таким образом, подобен непрерывной беседе с бессознательным. То, что правильное толкование сновидений имеет первостепенное значение, должно быть достаточно ясно из сказанного выше. Но когда, спросит читатель, можно быть уверенным в правильности толкования? Существует ли более или менее надежный критерий корректности интерпретации? На этот вопрос, к счастью, можно ответить утвердительно. Если наше толкование ошибочно или неполно, мы убедимся в этом, анализируя следующее сновидение. Так, например, прежний мотив может снова повториться в более отчетливой форме, или наше толкование будет обесценено какой-нибудь ироничной парафразой либо столкнется с выраженным сопротивлением. Если предположить, что и новые толкования оказались неверны, общая безрезультатность и тщетность наших усилий дадут о себе знать достаточно быстро в ощущении бессодержательности, бесплодности и бессмысленности всего начинания, так что и врача, и пациента охватит либо скука, либо сомнение. Подобно тому как правильное толкование вознаграждается приливом жизненных сил, ошибочная интерпретация обрекает на застой, сопротивление, сомнение и взаимное иссушение. Разумеется, перебои и остановки в лечении могут возникать из-за сопротивления со стороны пациента, например если он упорно продолжает цепляться за изжившие себя иллюзии или инфантильные требования. Иногда доктору не хватает проницательности, как это однажды произошло со мной. Помню, ко мне обратилась одна весьма умная женщина, которая, по ряду причин, показалась мне весьма странной. Хотя начало было удовлетворительным, в дальнейшем у меня появилось чувство, что я толкую ее сновидения не совсем верно. Поскольку мне не удалось обнаружить источник ошибки, я попытался отогнать от себя сомнение. Однако на консультациях я стал замечать нарастающую вялость беседы. Наконец я решил при первом же удобном случае поговорить об этом с самой пациенткой, которая, по всей видимости, тоже обратила на это внимание. Ночью я увидел следующий сон. Я брел по проселочной дороге через долину, освещенную лучами заходящего солнца. Справа от меня, на крутом холме стоял замок, а на самой высокой его башне на чем-то вроде балюстрады сидела женщина. Чтобы лучше разглядеть ее, мне пришлось так запрокинуть голову, что мне свело шею. Даже во сне я узнал в этой женщине свою пациентку.
Из этого я сделал вывод, что если во сне мне пришлось смотреть снизу вверх, значит, в реальности я смотрел на нее сверху вниз. Когда я пересказал ей свое сновидение и интерпретацию, ситуация немедленно и коренным образом изменилась и прогресс в лечении превзошел все ожидания. Переживания такого рода хоть и обходятся дорого, обеспечивают непоколебимую уверенность в надежности сновиденческих компенсаций.
Разнообразным проблемам, возникающим в связи с вышеописанным методом лечения, посвящены все мои труды и исследовательские работы, опубликованные за последние десять лет. Однако поскольку в настоящем очерке по аналитической психологии я стремился дать лишь общий обзор, мне пришлось отказаться от детального изложения научных, философских и религиозных аспектов. По всем этим вопросам я вынужден отослать читателя к упомянутой мной литературе.