Несовместимость двух теорий, рассмотренных в предыдущих главах, требует позиции, супраординатной по отношению к обеим, позиции, в рамках которой эти теории могли бы прийти к согласию. Мы определенно не вправе отбросить одну теорию в пользу другой, каким бы удобным ни казался этот выход: изучив обе теории непредвзято, мы неизбежно придем к выводу, что в обеих содержатся важные истины, которые, вопреки их кажущемуся противоречию, не следует рассматривать как исключающие друг друга. Теория Фрейда заманчиво проста – настолько проста, что многие болезненно реагируют на утверждения обратного. Однако то же справедливо и в отношении теории Адлера. Она тоже отличается поучительной простотой и объясняет не меньше, чем теория Фрейда. Таким образом, неудивительно, что сторонники обеих школ упрямо цепляются за свои односторонние взгляды. По понятным причинам они не желают отказываться от элегантной, развитой теории в обмен на некий парадокс или, хуже того, риск заблудиться в путанице противоречивых точек зрения.
Поскольку обе теории в значительной степени верны – иными словами, поскольку каждая из них объясняет свой материал, из этого следует, что невроз должен обладать двумя противоположными аспектами, один из которых описывает теория Фрейда, а другой – теория Адлера. Но как так получается, что каждый исследователь видит только одну сторону и почему настаивает на том, что именно его точка зрения истинна? Возможно, это потому, что в силу своих психологических особенностей каждый исследователь прежде всего видит в неврозе тот фактор, который этим особенностям соответствует. Едва ли можно допустить, что случаи неврозов, которые наблюдал Адлер, в корне отличаются от тех, которые наблюдал Фрейд. Оба явно работают с одним и тем же материалом, но из-за личных особенностей видят вещи по-разному и, следовательно, отстаивают принципиально различные взгляды и теории. По мнению Адлера, субъект, чувствующий себя подавленным и неполноценным, пытается сохранить иллюзорное превосходство с помощью «протестов», «устроений» и прочих приемов, направленных в равной степени против родителей, педагогов, правил, авторитетов, ситуаций, институтов и т. д. Даже сексуальность может фигурировать среди его инструментов. Данный подход предполагает излишний акцент на субъекте, перед которым идиосинкразия и значимость объектов полностью исчезают. В лучшем случае объекты рассматриваются как носители подавляющих тенденций. Вероятно, я не ошибусь, полагая, что к существенным факторам Адлер также относит любовные отношения и другие желания, направленные на объекты; однако в его теории неврозов они не играют принципиальной роли, приписываемой им Фрейдом.
Фрейд рассматривает своего пациента в свете постоянной зависимости от значимых объектов и их отношений с ними. Отец и мать играют здесь большую роль; какие бы другие значимые влияния или условия ни присутствовали в жизни пациента, они оказываются в прямой каузальной связи с этими главными факторами. Pièce de résistance[26] его теории – понятие переноса, т. е. отношение пациента к доктору. Специфически оцениваемый объект либо желанен, либо сталкивается с сопротивлением; при этом реакция всегда следует образцу, усвоенному в раннем детстве через отношение к отцу и матери. То, что исходит от субъекта, есть, в сущности, слепое стремление к удовольствию; однако это стремление всегда приобретает свое качество от специфических объектов. У Фрейда объекты обладают важнейшим значением и почти исключительно детерминирующей силой, тогда как субъект остается в высшей степени незначительным и в действительности представляет собой не более чем источник стремления к удовольствию и «очаг тревоги». Как уже было упомянуто выше, Фрейд выделяет эго-инстинкты, однако сам этот термин указывает на то, что его представление о субъекте toto coelo[27] отличается от адлеровского, в котором субъект фигурирует в качестве детерминирующего фактора.
Разумеется, оба исследователя рассматривают субъект в отношении к объекту, но насколько разным видится это отношение! У Адлера акцент сделан на субъекте, который вне зависимости от объекта стремится к собственной безопасности и господству; у Фрейда акцент сделан исключительно на объекте, который в соответствии с его специфическим характером либо содействует, либо препятствует стремлению субъекта к удовольствию.
По всей вероятности, это различие есть не что иное, как различие темпераментов, контраст двух типов человеческой ментальности, один из которых видит детерминирующий агент главным образом в субъекте, а второй – в объекте. Промежуточная позиция – например, позиция здравого смысла – предполагала бы, что человеческое поведение обусловлено как субъектом, так и объектом. С другой стороны, оба исследователя, вероятно, согласились бы, что их теория не дает психологического объяснения нормального человека, а является теорией неврозов. В этом случае Фрейду пришлось бы анализировать и лечить некоторых своих пациентов в духе Адлера, а Адлеру – в определенных случаях самым серьезным образом прислушаться к точке зрения своего бывшего учителя. Как известно, этого не делали ни тот, ни другой.
Эта дилемма заставила меня задуматься: не существуют ли по меньшей мере два разных человеческих типа, одного из которых больше интересует объект, а другого – он сам? И объясняет ли это, почему один видит одно, а другой – другое, а потому оба приходят к совершенно разным выводам? Как мы уже говорили, едва ли судьба столь тщательно сортирует пациентов, что определенная их группа неизменно попадает к определенному врачу. Некоторое время назад я заметил – как у себя самого, так и у своих коллег, – что одни случаи обладают явной притягательностью, тогда как другие почему-то не пользуются «популярностью». Возможность установления хороших отношений между доктором и пациентом имеет важнейшее значение для успешного лечения. Если в течение короткого времени между ними не возникает естественное доверие, то пациенту лучше выбрать другого доктора. Лично я никогда не стеснялся рекомендовать своему коллеге пациента, чьи проблемы лежали вне сферы моей компетенции или по иными причинам не привлекали меня, и прежде всего поступал так в его же интересах. Я убежден, что в таких случаях едва ли добьюсь хороших результатов. У каждого имеются свои собственные личные ограничения, и психотерапевт обязан их учитывать. Слишком большие личные различия и несовместимости вызывают несоразмерное и неуместное сопротивление, хотя и вполне оправданное. Противоречие «Фрейд – Адлер» есть просто парадигма, единичный случай среди многих возможных типов.
Я давно занимался этим вопросом и наконец, на основании множества наблюдений, пришел к выводу о существовании двух фундаментальных установок, а именно интроверсии и экстраверсии. Первая установка обычно характеризуется нерешительной, рефлексивной, сдержанной натурой, которая ориентирована на саму себя, избегает объектов, всегда занимает более или менее оборонительную позицию и предпочитает прятаться за недоверчивыми, испытующими взглядами. Вторая установка, напротив, как правило, характеризуется общительной, непринужденной и уступчивой натурой, которая легко приспосабливается к любой ситуации, быстро формирует привязанности и часто, отринув возможные опасения, ввязывается в рискованные предприятия. В первом случае первостепенное значение, безусловно, имеет субъект, во втором – объект.
Разумеется, я обрисовал эти типы лишь в самых общих чертах[28]. В реальности эти установки, к которым я вскоре еще вернусь, редко встречаются в чистом виде. Они бесконечно варьируют и компенсируются, в силу чего установить тип не всегда легко. Причина подобных вариаций – наряду с индивидуальными флуктуациями – кроется в преобладании одной из сознательных функций (мышления или чувствования), которая придает базовой установке особый характер. Многочисленные компенсации базового типа, как правило, обусловлены опытом, который учит человека – пусть и в весьма болезненной форме – не давать волю своей природе. В других случаях, например у невротиков, определить, с какой установкой – сознательной или бессознательной – имеешь дело, гораздо сложнее: из-за диссоциации личности на первый план выходит то одна, то другая ее половины, что существенно затрудняет анализ. Именно по этой причине жить с невротиками так тяжело.
Существование важных типических различий, из которых я описал восемь групп[29] в книге, упомянутой выше, позволяет мне рассматривать две противоречащие друг другу теории неврозов как манифестации антагонизма, существующего между типами.
Это открытие потребовало возвыситься над противоположностями и создать теорию, которая отдавала бы должное не какой-то одной концепции, а обеим в равной мере. В данной связи первостепенное значение имеет критика вышеприведенных теорий. Обе стремятся свести высокие идеалы, героические установки, благородство чувства, глубокие убеждения к некой банальной реальности, если их, разумеется, применять к таким вещам. Подобного не следует делать ни в коем случае, ибо обе теории суть терапевтические инструменты из арсенала врача, чей скальпель должен быть острым и безжалостным, дабы отсекать больные и вредоносные участки. Именно этого стремился добиться Ницше своей разрушительной критикой идеалов, которые он считал болезненными наростами на душе человечества (каковыми они иногда и бывают). В руках хорошего врача – врача, который действительно знает человеческую душу, который, по словам Ницше, обладает «чувством нюансов», – обе теории, при их применении к больной части души, суть полезные каустики: спасительные в дозировке, соответствующей каждому индивидуальному случаю, но вредные и опасные в руках того, кто не умеет измерять и взвешивать. Это – критические методы, обладающие, как и любая критика, способностью приносить пользу там, где есть нечто, что должно быть разрушено, уничтожено или ограничено, но причиняющие вред там, где надлежит не разрушать, а созидать.
Таким образом, обе теории можно принять, не опасаясь пагубных последствий, при условии, разумеется, что они вверены твердой руке врача, ибо успешное применение этих каустиков невозможно без превосходного знания человеческой психики. Тот, кто применяет их, должен уметь отличать патологическое и бесполезное от ценного и достойного сохранения, а это – одна из труднейших задач. Всякому, кто желает получить наглядное представление о том, как безответственно психологизирующий доктор может исказить внутренний мир субъекта из-за ограниченных, псевдонаучных предрассудков, достаточно обратиться к работам Мебиуса о Ницше или – еще лучше – к многочисленным «психиатрическим» трудам о «случае» Христа. Едва ознакомившись с ними, он не преминет горько «оплакать» пациента, которому выпало несчастье столкнуться с подобным «пониманием».
Обе теории неврозов отнюдь не являются универсальными: это каустические средства, так сказать, местного применения. Они деструктивны и редуктивны. По любому поводу они говорят: «Это не что иное, как…» Они объясняют больному, что его симптомы имеют такое-то и такое-то происхождение и суть не что иное, как то-то или то-то. Было бы некорректно утверждать, что такая редукция в любом конкретном случае будет всегда ошибочна; однако, возведенная в статус общего объяснения как больной, так и здоровой психики, редуктивная теория сама по себе невозможна. Человеческая психика, будь она больной или здоровой, не может быть объяснена исключительно редукцией. Эрос, без сомнения, присутствует всегда и везде, стремление к власти, безусловно, пронизывает всю психику сверху донизу; однако психика не есть либо одно либо другое, и даже не то и другое вместе. Это также и то, как она с ними взаимодействовала и будет взаимодействовать. Узнав, как возник внутренний мир человека, мы постигли его лишь наполовину. Если бы все сводилось только к этому, он с равным успехом мог умереть много лет назад. Как живое существо он не понят, ибо жизнь состоит не только из вчера и не может быть объяснена простым сведением настоящего к прошлому. В жизни есть еще завтра, и сегодня становится понятным лишь тогда, когда мы можем прибавить к нашему знанию того, что было вчера, то, что будет завтра. Это относится ко всем психологическим проявлениям жизни, включая патологические симптомы. Симптомы невроза не просто следствия канувших в небытие причин, будь то «инфантильная сексуальность» или инфантильная жажда власти; они суть попытки нового синтеза жизни – безуспешные, но тем не менее попытки, не лишенные ценности и смысла. Они суть семена, которые не могут прорасти в силу неблагоприятных условий внутренней и внешней природы.
Читатель, несомненно, спросит: в чем же ценность и смысл невроза, этого бесполезнейшего и ужаснейшего проклятия человечества? Какая польза невротику от его невроза? Вероятно, такая же, как от мух и прочих вредителей, которых Боже милостивый сотворил с тем, дабы человек мог проявить полезную добродетель терпения. Какой бы нелепой эта мысль ни казалась с точки зрения естественной науки, она вполне разумна с точки зрения психологии, если вместо «нервные симптомы» подставить «вредители». Даже Ницше, как никто презиравший глупые и банальные мысли, не раз признавал, сколь многим он обязан своей болезни. Я сам знал нескольких людей, которые были обязаны всей своей полезностью и смыслом существования именно неврозу, не дававшему им совершать глупости и навязавшему им такой образ жизни, который позволил развить самые ценные задатки. Последние, возможно, были бы задушены на корню, если бы невроз, с его железной хваткой, не удерживал этих людей на положенном им месте. У некоторых людей весь смысл жизни, их истинная значимость кроются в бессознательном, тогда как сознательный разум есть не что иное, как ошибка и соблазн. У других все наоборот, и здесь невроз имеет другое значение. Во втором случае (но не в первом!) действительно показана основательная редукция.
Здесь читатель может согласиться, что в определенных случаях невроз действительно имеет такое значение, однако будет по-прежнему отрицать возможность столь масштабной целенаправленности в обычных, повседневных случаях. Какова, например, ценность невроза в вышеупомянутом случае астмы и истерических приступов тревоги? Я признаю, что ценность здесь не так очевидна, особенно если этот случай анализировать с редуктивной точки зрения, т. е. с позиций теневой стороны индивидуального развития.
Обе рассмотренные нами теории имеют нечто общее: они безжалостно вскрывают все то, что принадлежит теневой стороне человека. Это теории – вернее, гипотезы, – которые объясняют, в чем состоит патогенный фактор. Следовательно, они стремятся описать не положительные, а отрицательные ценности человека, чьи проявления особенно выражены.
«Ценность» – возможность демонстрации энергии. Однако поскольку отрицательная ценность точно так же есть возможность демонстрации энергии (что наиболее явственно можно наблюдать в характерных манифестациях невротической энергии), то и она есть определенная «ценность», только такая, которая вызывает бесполезные и вредные манифестации энергии. Сама по себе энергия ни плоха, ни хороша, ни полезна, ни вредна; она нейтральна, ибо все зависит от формы, в которую она переходит. Форма придает энергии ее качество. С другой стороны, одна лишь форма без энергии равно нейтральна. Для создания реальной ценности необходимы и энергия, и ценная форма. При неврозе психическая энергия[30] присутствует, однако, без сомнения, принимает неполноценную и непригодную форму. Обе редуктивные теории действуют подобно растворителям этой неполноценной формы. Они суть разрешенные каустики, с помощью которых мы получаем свободную, но нейтральную энергию. До сих пор предполагалось, что эта высвобожденная энергия находится в сознательном распоряжении пациента, а значит, он может использовать ее по своему усмотрению. Поскольку эта энергия считалась не чем иным, как инстинктивной силой полового влечения, многие говорили о ее «сублимированном» применении; при этом они исходили из того, что с помощью анализа пациент мог направить сексуальную энергию в некую «сублимацию», т. е. найти для нее иное, несексуальное применение, например в занятиях искусством или в какой-либо другой похвальной или полезной деятельности. Согласно данному подходу, пациент может, в соответствии со своим выбором или наклонностями, достичь сублимации собственных инстинктивных сил.
Можно допустить, что данный взгляд не лишен оснований в той мере, в какой человек вообще способен наметить четкую линию, которой должна следовать его жизнь. Однако мы знаем, что не существует такой человеческой дальновидности или мудрости, которая могла бы придать определенное направление нашей жизни, за исключением разве что небольшим ее отрезкам. Это, разумеется, справедливо только в отношении «обычной» жизни, но не «героической». Последний тип тоже существует, но встречается гораздо реже. Здесь мы не вправе сказать, что никакого направления жизни придать нельзя, или можно, но исключительно коротким промежуткам. Героический стиль жизни абсолютен, т. е. он определяется судьбоносными решениями, причем решения двигаться в неком направлении иногда придерживаются до самого конца. Общеизвестно, что доктор большей частью имеет дело с обычными людьми, редко с героями, но и тогда это в основном тот тип, чей поверхностный героизм не более чем инфантильное противление всемогущей судьбе, если не напыщенность, призванная скрыть болезненное чувство неполноценности. В этом всепоглощающе рутинном существовании, увы, почти не бывает здоровой незаурядности и слишком мало места для явного героизма. Не то чтобы от нас вообще не требовали героизма: напротив – и это самое раздражающее и тягостное – банальная повседневность предъявляет банальные требования нашему терпению, нашей преданности, выдержке, самоотверженности; чтобы выполнить эти требования со смирением, без показных жестов, требуется героизм, который невидим со стороны. Он лишен блеска, не ждет похвалы и вечно прячется в повседневном одеянии. Таковы требования, неисполнение которых приводит к неврозу. Дабы избежать их, многие принимали смелые решения о своей жизни и придерживались их, пусть даже по мнению большинства это было большой ошибкой. Перед такой судьбой можно лишь склонить голову. Но как я уже говорил, такие случаи редки; остальные же составляют подавляющее большинство. Для них направление жизни отнюдь не четкая, прямая линия; их судьба подобна замысловатому лабиринту, переполненному возможностями, но из этих многочисленных возможностей лишь одна – их собственный верный путь. Кто мог бы, даже вооруженный самым полным знанием собственного характера, заранее определить эту единственную возможность? Многое, бесспорно, может быть достигнуто с помощью воли, однако, учитывая судьбу некоторых явно волевых личностей, было бы фундаментальной ошибкой пытаться любой ценой подчинить судьбу своей воле. Наша воля есть функция, регулируемая размышлениями; следовательно, она тесно зависит от качества таких размышлений. Эти размышления – если это действительно размышления – должны быть рациональны, т. е. они не должны противоречить здравому смыслу. Однако разве кто-нибудь доказал – и докажет ли когда-нибудь в будущем – что жизнь и судьба находятся в согласии со здравым смыслом, что они тоже рациональны? Напротив, у нас есть веские основания полагать, что они иррациональны или, в крайнем случае, уходят своими корнями за пределы человеческого разума. Иррациональность событий проявляется в том, что мы называем случаем и что, разумеется, вынуждены отрицать: человек в принципе не может представить себе процесс, который не был бы каузально обусловлен, а если процесс каузально обусловлен, значит, он не случаен[31]. На практике, однако, случай правит везде, причем настолько бесцеремонно, что с тем же успехом мы могли бы спрятать свою каузальную философию куда-нибудь подальше. Многообразие жизни управляется законом и вместе с тем не управляется законом, оно рационально и вместе с тем иррационально. Посему разум и воля, которая коренится в разуме, имеют силу лишь до определенной степени. Чем дальше мы движемся в направлении, избранном разумом, тем больше мы можем быть уверены, что исключаем иррациональные возможности жизни, имеющие такое же право быть прожитыми. Разумеется, более развитая способность определять направление своей жизни была крайне целесообразной для человека. Можно с полным правом утверждать, что обретение разума есть величайшее достижение человечества; тем не менее это не означает, что так должно быть или так будет всегда. Страшная катастрофа Первой мировой войны жирной чертой перечеркнула расчеты даже наиболее оптимистически настроенных рационалистов культуры. В 1913 году Вильгельм Оствальд писал:
«Все человечество сходится на том, что текущее состояние вооруженного мира нестабильно и постепенно становится невозможным. Оно требует от каждой нации колоссальных жертв, значительно превосходящих затраты на культурные цели, но не гарантирующих какие-либо позитивные ценности. Если бы человечество могло найти пути и средства прекратить подготовку к войнам, которые никогда не происходят, наряду с иммобилизацией значительной части нации самого эффективного и работоспособного возраста для содействия военным целям и всем прочим бесчисленным бедствиям, которые порождает современное положение дел, то тем самым будет сэкономлено такое огромное количество энергии, что с этого момента следовало бы ожидать небывалого расцвета культуры. Ибо война, равно как и личная борьба, есть самое древнее из всех возможных средств разрешения противоречий воли и именно поэтому самое непригодное, сопряженное со злейшим расточительством энергии. Посему отказ от любых военных действий – как потенциальных, так и реальных – есть категорический императив продуктивности и одна из важнейших культурных задач современности»[32].
Иррациональность судьбы, однако, не совпала с рациональностью благонамеренных мыслителей; она предопределила не только уничтожение накопленного оружия и армий, но и чудовищное, безумное опустошение, беспрецедентное массовое убийство, из которого человечество, вероятно, сделает вывод, что с помощью рациональных намерений можно овладеть только одной стороной судьбы.
То, что истинно относительно человечества вообще, истинно и в отношении каждого индивида, ибо человечество состоит исключительно из индивидов. Аналогичным образом, какова психология человечества, такова и психология индивида. Мировая война внесла чудовищные коррективы в рациональные намерения цивилизации. То, что у индивида называется «волей», у наций именуется «империализмом», ибо воля есть демонстрация власти над судьбой, т. е. исключение случая. Цивилизация есть рациональная, «целенаправленная» сублимация свободных энергий, вызванная волей и намерением. То же относится и к индивиду; подобно тому как идея мировой цивилизации подверглась в ходе войны страшной корректировке, так и индивид часто должен узнать, что так называемые «свободные» энергии отнюдь не находятся в полном его распоряжении.
Однажды в Америке ко мне обратился за консультацией один предприниматель лет 45, чей случай наглядно иллюстрирует все сказанное выше. Это был типичный американец, который всего добился сам. Он был очень успешен и основал гигантское предприятие. Кроме того, ему удалось организовать бизнес так, что сам он уже мог отойти от дел. За два года до нашей встречи он так и поступил. До тех пор он жил исключительно своим детищем и посвящал ему всю свою энергию с тем невероятным рвением и однобокостью, которые свойственны всем успешным американским коммерсантам. Он купил себе роскошное поместье, в котором надеялся «пожить»; при этом под «жизнью» он подразумевал лошадей, автомобили, гольф, теннис, вечеринки и т. д. Однако он ошибся в расчетах. Энергия, которую он мечтал направить на все эти соблазнительные перспективы, устремилась совершенно в ином направлении. После нескольких недель долгожданной безмятежной жизни он начал прислушиваться к необычным, смутным ощущениям в теле, а еще через несколько недель погрузился в состояние сильнейшей ипохондрии. У него произошел нервный срыв. Из здорового, физически крепкого и энергичного мужчины он превратился в капризного ребенка. Это был конец его блаженства. Он постоянно находился в мучительном состоянии тревоги и чуть ли не до смерти изводил себя ипохондрическими мыслями. Он обратился к одному известному специалисту, который сразу же определил, что с ним все в порядке. Проблема заключалась в том, что ему попросту было нечем себя занять. Пациент с таким выводом согласился и вернулся на работу, заняв свою прежнюю должность. Однако, к его несказанному разочарованию, он больше не питал ни малейшего интереса к своему делу. Ни терпение, ни решимость не помогали. Направить энергию в работу не удавалось никакими способами. Естественно, его состояние только ухудшилось. Вся его живая творческая энергия обернулась теперь против него со страшной разрушающей силой. Его творческий гений, если угодно, восстал против него; если прежде он строил великие организации, то теперь его демон создавал не менее изощренные системы ипохондрического бреда, который полностью уничтожил его. Когда я его увидел, он уже был безнадежной моральной развалиной. Тем не менее я все же попробовал растолковать ему, что хотя такую колоссальную энергию и можно перенаправить в иное русло, главный вопрос остается: в какое именно? Самые прекрасные лошади, самые быстрые автомобили и самые веселые праздники едва ли привлекут энергию, хотя, разумеется, было бы вполне разумным предположить, что человек, посвятивший всю жизнь серьезной работе, имеет естественное право отдохнуть и приятно провести время. Да, если бы судьба вела себя по-человечески рационально, так бы оно и было: сначала работа, потом заслуженный отдых. Но судьба почти всегда поступает иррационально, и энергия жизни требует того градиента, который желателен ей; в противном случае она просто накапливается и обретает деструктивный характер. Она регрессирует к прежним ситуациям – в случае с этим мужчиной к воспоминанию о сифилисе, которым он заразился 25 лет назад. Однако даже это было лишь шагом на пути к возрождению инфантильных реминисценций, которые уже почти исчезли. Именно его отношение к матери определило развитие симптомов: они представляли собой «устроение», целью которого было вызвать внимание и интерес его давно умершей матери. Однако эта стадия была не последней; конечная цель состояла в том, чтобы вернуться назад, в свое собственное тело, ибо с юности он жил лишь в своей голове. Он дифференцировал одну сторону своего существа; другая сторона осталась в инертном физическом состоянии. Но именно эта другая сторона нужна была ему для того, чтобы «жить». Ипохондрическая «депрессия» толкала его обратно к телу, которое он всегда игнорировал. Если бы он мог последовать в направлении, указанном его депрессией и ипохондрической иллюзией, и осознать те фантазии, которые проистекали из такого состояния, это стало бы путем к спасению. Однако мои аргументы остались без ответа, как и следовало ожидать. Столь запущенный случай можно лишь облегчить, но не вылечить.
Данный пример ясно показывает, что не в нашей власти произвольно переводить «свободную» энергию на тот или иной рационально выбранный объект. То же самое в целом справедливо и в отношении якобы свободной энергии, которая высвобождается, когда мы разрушаем ее непригодные формы посредством редуктивного анализа. Как уже было сказано выше, такая энергия в лучшем случае может быть применена произвольно лишь очень короткое время. В большинстве случаев она отказывается сколько-нибудь длительный период использовать рационально предлагаемые ей возможности. Психическая энергия крайне требовательна и настаивает на выполнении ее собственных условий. Сколько бы энергии у нас ни было, мы не можем использовать ее до тех пор, пока нам не удастся найти правильный градиент.
Проблема градиента носит в высшей степени практический характер и возникает в большинстве случаев анализа. Например, когда свободная энергия, так называемое либидо[33], устремляется на рациональный объект, заманчиво предположить, что мы вызвали эту трансформацию через сознательное усилие воли. Но это иллюзия, ибо даже самых напряженных усилий будет недостаточно в отсутствие градиента, имеющего то же направление. О том, насколько важен этот градиент, свидетельствуют те случаи, когда несмотря на самые отчаянные усилия и тот факт, что выбранный объект или желаемая форма представляются в высшей степени рациональными, трансформации по-прежнему не происходит, а вместо нее наблюдается лишь новый виток вытеснения.
У меня не вызывает сомнений, что жизнь может течь лишь в направлении градиента. Однако в отсутствие напряжения противоположностей нет и энергии; посему необходимо найти установку, противоположную установке сознательного разума. Интересно наблюдать, как эта компенсация противоположностями проявляется в истории исследования неврозов: теория Фрейда отстаивает Эрос, концепция Адлера – волю к власти. По логике вещей, противоположностью любви является ненависть, а Эроса – Фобос (страх); однако с точки зрения психологии это воля к власти. Там, где царствует любовь, воля к власти отсутствует, а там, где главенствует власть, нет любви. Одно есть тень другого: человек, выбравший позицию Эроса, находит свою компенсаторную противоположность в воле к власти, а тот, кто акцентирует власть, – в Эросе. С позиций сознательной установки тень – низший компонент личности, вытесняемый посредством интенсивного сопротивления. Тем не менее само вытесненное содержание должно быть осознано, дабы возникло напряжение противоположностей, без которого невозможно движение вперед. Сознательный разум располагается наверху, тень – внизу; подобно тому, как высокое всегда стремится к низкому, а горячее – к холодному, так и сознание ищет свою бессознательную противоположность, без которой оно обречено на стагнацию и очерствение. Жизнь порождают только искры противоположностей.
То, что побудило Фрейда назвать противоположность Эросу инстинктом разрушения и смерти, было уступкой, с одной стороны, интеллектуальной логике, а с другой – психологическому предрассудку. Во-первых, Эрос не есть эквивалент жизни; однако всякому, кто так думает, противоположностью Эроса, естественно, будет казаться смерть. А во-вторых, мы все убеждены, что противоположностью наших высочайших принципов должно быть нечто сугубо деструктивное, смертоносное и злое. Мы отказываемся наделять его позитивной жизненной силой; следовательно, мы избегаем и страшимся его.
Как я уже упоминал, существует много высших принципов как в жизни, так и в философии, и, следовательно, столь же много различных форм компенсации противоположностями. Выше я выделил два, как мне кажется, главных типа противоположностей, которые я обозначил как интровертный и экстравертный. Уже Уильям Джеймс[34] отмечал существование обоих этих типов среди мыслителей. В частности, он различал «мягкий» и «твердый» характеры. Оствальд[35] обнаружил аналогичное разделение на «классический» и «романтический» типы среди ученых. Таким образом, я отнюдь не одинок в своих представлениях о типах, даже если упомянуть только эти два хорошо известных имени. Исторические изыскания показали, что немало великих духовных споров коренятся в противоположности данных двух типов. Наиболее значимый случай такого рода – противостояние номинализма и реализма. Это противостояние, начавшись с разногласий между платоновской и мегарской школами, было унаследовано схоластической философией. В своем «концептуализме»[36] Абеляр по крайней мере попытался объединить две противоположные точки зрения. Этот спор продолжается по сей день, проявляясь в противопоставлении идеализма и материализма. Опять-таки, не только человеческий разум вообще, но и каждый индивид участвует в данном противопоставлении типов. Более тщательное исследование показало, что представители обоих типов склонны вступать в брак со своими противоположностями, при этом один бессознательно дополняет другого. Рефлексивная природа интроверта заставляет его всегда думать и размышлять перед тем, как действовать. Это, естественно, обусловливает его относительную медлительность. Его стеснительность и недоверие к вещам порождают нерешительность; как следствие, он с трудом приспосабливается к внешнему миру. Экстраверт, напротив, относится к вещам положительно. Они его, так сказать, привлекают. Новые незнакомые ситуации очаровывают его. Чтобы поближе познакомиться с неизвестным, он буквально прыгает в него обеими ногами. Как правило, он сначала действует и только потом думает. По этой причине он быстро принимает решения и не склонен к опасениям и колебаниям. Таким образом, два типа кажутся созданными для симбиоза. Один занимается размышлениями, другой берет на себя инициативу и практические действия. Когда представители двух типов вступают в брак, высока вероятность, что их союз будет идеальным. Пока они всецело заняты приспособлением к разнообразным внешним потребностям, они отлично уживаются друг с другом. Но если, например, мужчина заработал достаточно денег или если судьба послала им большое наследство, в силу чего внешнее давление ослабевает, у них появляется время заняться друг другом. До этого они стояли спиной друг к другу и оборонялись от нужды. Теперь же они поворачиваются лицом к лицу, ища понимания, однако вскоре обнаруживают, что никогда не понимали друг друга. Каждый говорит на своем языке. Как следствие, возникает конфликт двух типов. Начинается жестокая, яростная борьба, ведущая к взаимному обесцениванию, ибо ценность одного всегда есть отрицание ценности другого. Разумно предположить, что каждый, сознавая собственную ценность, мог бы мирно признать ценность другого, а значит, любой конфликт был бы избыточен. Я наблюдал много случаев, когда такого рода аргументация признавалась убедительной, но при этом не давала удовлетворительных результатов. Если речь идет о нормальных людях, такие критические переходные периоды преодолеваются более или менее гладко. Под «нормальным» я разумею человека, который может существовать при любых обстоятельствах, обеспечивающих ему необходимый жизненный минимум. Однако многие на это неспособны; посему нормальных людей не слишком много. Чаще всего под «нормальным человеком» мы подразумеваем некую идеальную личность, чье счастливое сочетание черт – большая редкость. До сих пор подавляющее большинство более или менее дифференцированных людей требуют жизненных условий, гарантирующих не только пищу и сон. Для них конец симбиотических отношений оборачивается тяжелым потрясением.
Понять, почему все обстоит так, а не иначе, непросто. И все же, если учесть, что ни один человек не является сугубо интровертом или экстравертом, но потенциально содержит в себе обе установки – хотя только одна из них получила развитие в качестве функции приспособления, – мы немедленно придем к выводу, что у интроверта экстраверсия дремлет где-то на заднем плане в неразвитом состоянии, а у экстраверта аналогичное теневое существование ведет интроверсия. Так и есть. Интроверт в самом деле обладает экстравертированной установкой, но она бессознательна, ибо его сознательный взор всегда направлен на субъект. Конечно, он видит объект, но имеет о нем ложное представление и по возможности держит дистанцию, как будто объект представляет собой нечто страшное и опасное. Поясню, что я имею в виду, на следующем примере.
Предположим, двое молодых людей путешествуют по сельской местности. Они подходят к прекрасному замку, и оба хотят зайти внутрь. Интроверт говорит: «Интересно, как он выглядит изнутри». Экстраверт отвечает: «Давай войдем» – и направляется к воротам. Интроверт пятится назад. «Возможно, туда нельзя ходить», – говорит он, представляя полицейских, штрафы и злых собак. «Что ж, тогда давай спросим. Уверен, нас пропустят», – возражает экстраверт, воображая добрых старых привратников, радушных хозяев и романтические приключения. Благодаря оптимизму экстраверта они в конце концов оказываются внутри замка. И тут наступает dénouement[37]. Внутри замок оказывается перестроен; в нем осталась лишь пара залов с коллекцией старых манускриптов. Естественно, рукописи приводят в восторг юношу-интроверта. Увидев их, он словно преображается. Он погружается в созерцание сокровищ, временами громко выражая свое изумление. Он вовлекает в разговор смотрителя, желая узнать от него как можно больше. Поскольку тот может сообщить не так уж много, юноша просит разрешения увидеться с хранителем, дабы задать ему все интересующие его вопросы. Его застенчивость исчезает, объекты обретают соблазнительный блеск, и мир предстает в новом обличье. Между тем настроение экстраверта все больше и больше ухудшается. Лицо его вытягивается, и он начинает зевать. Здесь явно нет ни добрых привратников, ни рыцарского гостеприимства, ни намека на романтические приключения – это просто замок, переделанный в музей. Зато есть манускрипты, но их можно рассматривать и дома. Пока энтузиазм одного нарастает, воодушевление другого сменяется унынием: замок кажется ему скучным, рукописи напоминают о библиотеке, библиотека ассоциируется с университетом, университет – с учебой и зловещими экзаменами. Постепенно мрачная пелена окутывает замок, еще недавно казавшийся таким интересным и заманчивым. Объект приобретает явно негативный аспект. «Разве это не чудо, – восклицает интроверт, – что мы совершенно случайно наткнулись на такую прекрасную коллекцию?» «Я умираю от скуки», – жалуется второй, не скрывая дурного расположения духа. Это раздражает интроверта, который мысленно клянется больше никогда не путешествовать с экстравертом. Экстраверт, в свою очередь, видит раздражение друга и тоже начинает злиться. Он говорит себе, что всегда знал, что его спутник – бесцеремонный эгоист, готовый в угоду своим личным интересам испортить прекрасный весенний день, просто созданный для прогулок на свежем воздухе.
Что же произошло? Оба гуляли в счастливом симбиозе друг с другом, пока не подошли к роковому замку. Склонный сначала думать и только потом действовать (прометеевский) интроверт сказал, что замок хорошо бы осмотреть изнутри, а склонный сначала действовать, а потом думать (эпиметеевский) экстраверт распахнул двери[38]. В этот момент происходит инверсия типов: интроверта, который сначала не хотел заходить внутрь, уже не выманишь наружу, а экстраверт, который мечтал оказаться внутри, теперь горько сожалеет о том, что переступил порог замка. Первый увлечен объектом, второй – своими негативными мыслями. Как только интроверт увидел рукописи, он пропал. Его робость исчезла, объект завладел им, и он охотно отдался ему. Экстраверт, напротив, почувствовал нарастающее сопротивление объекту и в итоге оказался пленником своей собственной раздраженной субъективности. Интроверт стал экстравертом, а экстраверт – интровертом. Однако экстраверсия интроверта отличается от экстраверсии экстраверта, и наоборот. Пока оба бродили по дорогам в радостной гармонии, они не мешали друг другу, ибо каждый оставался верен своему естественному характеру. Оба были настроены доброжелательно, ибо их установки взаимно дополняли друг друга. Однако подобная комплементарность была обусловлена тем, что установка одного включала в себя установку другого. Мы видим это в коротком разговоре у ворот. Оба юноши хотели войти в замок. Сомнение интроверта по поводу того, возможно ли это, также было свойственно и экстраверту, а инициативность экстраверта – интроверту. Таким образом, установка одного включает в себя установку другого; в той или иной степени это справедливо всегда, когда человек придерживается естественной для него установки, ибо эта установка более или менее коллективно адаптирована. То же относится и к установке интроверта, хотя она всегда исходит от субъекта. Установка интроверта просто переходит от субъекта к объекту, а установка экстраверта – от объекта к субъекту.
Однако как только, в случае интроверта, объект пересиливает и притягивает субъект, его установка теряет свой социальный характер. Он забывает о присутствии друга, погружается в объект и не замечает, как скучно его товарищу. Аналогичным образом и экстраверт перестает обращать внимание на своего спутника; он разочаровывается в своих ожиданиях и погружается в субъективность и хандру.
84 Посему мы можем сформулировать следующий вывод: у интроверта влияние объекта порождает низшую экстраверсию, тогда как у экстраверта место его социальной установки занимает низшая интроверсия. Тем самым мы возвращаемся к тому положению, с которого начали: «Ценность одного есть отрицание ценности другого».
Как положительные, так и отрицательные события могут констеллировать низшую противофункцию. Когда это происходит, возникает особая чувствительность. Чувствительность – верный признак наличия чувства неполноценности. Последнее обеспечивает психологический базис для разногласий и недопонимания, причем не только между двумя людьми, но и внутри нас самих. Отличительное свойство низшей функции[39] – автономия; она независима, она нападает, очаровывает и опутывает нас так, что мы перестаем быть хозяевами самих себя и уже не можем верно проводить грань между собой и другими.
И все же для развития характера необходимо, чтобы мы дали возможность другой стороне, низшей функции, найти свое выражение. Мы не можем долго позволять одной части нашей личности симбиотически заботиться о другой, ибо момент, когда у нас возникнет нужда в другой функции, может наступить в любое время и застать нас врасплох, как это показывает вышеприведенный пример. Последствия могут быть плачевными: экстраверт теряет необходимую ему связь с объектом, а интроверт – с субъектом. В то же время интроверту равно необходимо найти такой образ действий, который бы исключил вечные сомнения и колебания, а экстраверту – научиться рефлексировать, не ставя под угрозу свои отношения с миром.
В основе экстраверсии и интроверсии, несомненно, лежат две антитетические естественные установки, или тенденции, которые Гете назвал диастолой и систолой. Своим гармоничным чередованием они придают жизни определенный ритм, однако достижение этого ритма, судя по всему, требует особого искусства. Человеку надлежит либо действовать бессознательно, дабы естественный закон не нарушали никакие сознательные акты, либо стать сознательным в гораздо более высоком смысле, что позволит ему обрести способность к осуществлению антитетических движений. Поскольку мы не можем развиваться в обратном направлении, к животному бессознательному, остается более трудный путь вперед, к более высокому сознанию. Разумеется, сознание, которое позволило бы нам жить согласно великим Да и Нет нашей собственной свободной воли, есть сверхчеловеческий идеал. И все же такова цель. Возможно, наша современная ментальность позволяет нам лишь сознательно жаждать Да и мириться с Нет. Если это действительно так, многое уже достигнуто.
Проблема противоположностей как принципа, внутренне присущего человеческой природе, – следующий этап нашего процесса реализации. Как правило, большинство из нас сталкиваются с ней в зрелом возрасте. Практическая работа с пациентом едва ли начнется с этой проблемы, особенно если этот пациент – молодой человек. Неврозы у молодых обычно возникают вследствие коллизии между силами реальности и неадекватной, инфантильной установкой, которая с каузальной точки зрения характеризуется аномальной зависимостью от реальных или воображаемых родителей, а с телеологической точки зрения – неосуществимыми фикциями, планами и притязаниями. В таких случаях уместны редуктивные методы Фрейда и Адлера. Тем не менее существуют многочисленные неврозы, которые либо проявляются только в зрелом возрасте, либо усиливаются до такой степени, что пациенты теряют способность к работе. Естественно, и в таких случаях можно указать на необычную зависимость от родителей, которая существовала уже в юности, а также всевозможные инфантильные иллюзии; однако все это не помешало таким людям выбрать профессию, успешно трудиться на своем поприще и жить семейной жизнью вплоть до того момента, когда прежняя установка вдруг дала сбой. Таким больным осознание детских фантазий, зависимости от родителей и т. д. принесет мало пользы, хотя и является неотъемлемой частью процедуры и часто дает положительные результаты. Настоящая терапия начинается только тогда, когда пациент понимает, что у него на пути стоят уже не отец и мать, а он сам, т. е. бессознательная часть его личности, которая взяла на себя роль отца и матери. Даже это понимание, сколь бы полезным оно ни было, по-прежнему носит негативный характер; оно просто говорит: «Я осознаю, что мне противостоят не отец и мать, а я сам». Но кто этот внутренний противник? Что это за таинственная часть личности, которая скрывается за имаго отца и матери и годами заставляет пациента верить, что причина его бед каким-то образом попала в него извне? Эта часть – антипод его сознательной установки; он не оставит его в покое и будет мучить до тех пор, пока не будет принят. В случае молодых людей зачастую достаточно освободиться от прошлого: впереди лежит манящее будущее, богатое возможностями. Нужно только разорвать оковы – жажда жизни сделает все остальное. Совсем иная задача стоит в работе с людьми, у которых большая часть жизни уже позади, которым будущее не улыбается восхитительными возможностями и которых впереди не ждет ничего, кроме привычных обязанностей и сомнительных удовольствий старости.
Освободив молодых людей от прошлого, мы увидим, что они всегда переносят имаго своих родителей на более подходящие замещающие фигуры. Так, чувство, которое ранее было связано с матерью, теперь переходит на жену, а авторитет отца – на уважаемых учителей, начальников или институты. Это не фундаментальное решение проблемы, но путь, по которому бессознательно и, следовательно, без выраженных внутренних препятствий и сопротивления идет нормальный человек.
Проблема взрослого кроется в другом. Так или иначе – с большими или меньшими трудностями – он уже прошел эту часть пути. Он уже отмежевался от своих родителей (возможно, давно умерших) и нашел мать в жене, или в случае женщины – отца в муже. Он, как и должно, почитал своих отцов и их институты, сам стал отцом, и теперь, пережив все это, возможно, пришел к пониманию того, что все, что ранее означало прогресс и удовлетворение, ныне обернулось тягостной ошибкой, частью заблуждений юности, на которую теперь он оглядывается со смесью сожаления и зависти, ибо впереди его не ждет ничего, кроме старости и конца всех иллюзий. Здесь уже нет ни отцов, ни матерей; все иллюзии, которые он проецировал в мир и вещи, постепенно возвращаются к нему, истрепанные и разбитые. Энергия, проистекающая из всех этих многообразных отношений, устремляется в бессознательное и оживляет в нем то, развитием чего он пренебрег.
Молодому человеку высвобождение скованных неврозом инстинктивных сил приносит душевный подъем, надежду и возможность раздвинуть жизненные рамки. Для человека, находящегося во второй половине жизненного пути, развитие функции противоположностей, дремлющих в бессознательном, означает возрождение, обновление; но это развитие уже не происходит через растворение инфантильных связей, через разрушение инфантильных иллюзий и перенос старых имаго на новые фигуры: оно происходит через проблему противоположностей.
Принцип противоположностей, безусловно, является фундаментальным даже в подростковом возрасте, и психологическая теория подростковой психики склонна признавать этот факт. Следовательно, взгляды Фрейда и Адлера противоречат друг другу лишь тогда, когда их выдвигают в качестве общеприменимых теорий. Оставаясь техническими, вспомогательными концепциями, они не противоречат друг другу и не исключают друг друга. Таким образом, психологическая теория, если она стремится стать чем-то большим, нежели техническим паллиативом, должна базироваться на принципе противоположностей. В ином случае все, на что она будет способна, – это восстановление невротически неуравновешенной психики. Без противопоставления нет равновесия, нет системы саморегуляции. Психика как раз и есть такая саморегулирующаяся система.
Если мы теперь вернемся к рассуждениям, которые оставили ранее, то увидим, почему ценности, которых не хватает индивиду, обнаруживаются в неврозе. Вернемся к упомянутому выше случаю молодой женщины и применим к нему полученные знания. Предположим, что эта пациентка «подверглась анализу», т. е. благодаря лечению осознала природу бессознательных мыслей, скрывавшихся за ее симптомами, в результате чего вновь овладела той бессознательной энергией, которая составляла силу этих симптомов. Возникает вопрос: что же делать с этой так называемой свободной энергией? Учитывая психологический тип пациентки, было бы разумно перенести эту энергию на объект – например, благотворительность или какую-нибудь другую полезную деятельность. У особенно энергичных натур, которые, возникни такая необходимость, не боятся смертельно устать, или у людей, которые находят удовольствие в тяжелом труде, такой путь возможен, хотя в большинстве случаев он неприемлем. Не будем забывать, что либидо (так по-научному называется эта психическая энергия) уже обладает объектом бессознательно, в виде молодого итальянца или какого-либо равно реального человеческого субститута. В этих обстоятельствах сублимация столь же желательна, сколь и невозможна, ибо реальный объект обычно предлагает энергии значительно лучший градиент, чем самая похвальная этическая деятельность. К несчастью, слишком многие из нас говорят лишь о том, каким человеку желательно быть, но никогда о том, каков он на самом деле. Доктор, однако, вынужден иметь дело с реальным человеком, который упрямо остается самим собой, пока не будут осознаны все стороны его реальности. Подлинное просвещение может строиться только на голой действительности, а не на иллюзорном идеале.
К несчастью, человек не в силах придать так называемой свободной энергии то или иное направление по своему усмотрению. Энергия следует собственному градиенту. На самом деле она нашла этот градиент еще до того, как мы освободили ее из непригодной формы. Ибо мы обнаруживаем, что фантазии пациентки, которые прежде были направлены на молодого итальянца, теперь перенесены на доктора[40]. Доктор сам стал объектом бессознательного либидо. Если больной напрочь отказывается признавать факт переноса[41] или если доктор не понимает или толкует его неверно, то возникает яростное сопротивление. Последнее направлено на то, чтобы сделать отношения с доктором абсолютно невозможными. В результате пациент уходит и ищет другого врача или человека, который его поймет; если же он воздерживается от таких поисков, то «зацикливается» на своей проблеме.
В тех случаях, однако, когда перенос на врача распознан, энергия принимает естественную форму, которая не только заменяет прежнюю, но и обеспечивает ее относительно бесконфликтный выход. Посему если предоставить либидо свободу, то оно найдет собственный путь к предначертанному ему объекту. Там, где этого не происходит, причина всегда кроется в намеренном нарушении законов природы или в неком возмущающем влиянии.
При переносе проецируются самые разные инфантильные фантазии. Они должны быть выжжены, т. е. устранены с помощью редуктивного анализа. При этом энергия снова высвобождается из непригодной формы, и мы вновь сталкиваемся с проблемой ее утилизируемости. Здесь нам не остается ничего другого, кроме как опять довериться природе в надежде на то, что заранее будет избран объект, который обеспечит благоприятный градиент.