Конец января. Всякая новая научная, философская или художественная система не добавляет новые факты, ситуации или взгляды к старым, но производит полную перестройку старой системы, не добавляет новые факты, категории, понятия, образы к старым, заменяет саму категориальную систему или сетку, налагаемую на мир, чтобы понять его, так что то, что в старой системе считалось, например, предметом, в новой может стать действием или качеством, что в старой считалось фактом, в новой может стать теорией, взглядом, настроением. Еще Эйнштейн сказал: нет объективных фактов, научная установка, интуиция системы определяет, что называть фактом и что теорией.

Истину считали объективной, абсолютной. Кьеркегор сказал: истина — абсолютная субъективность. И еще: истина не что, а как. Я тоже писал об этом, еще не зная Кьеркегора. И всё же и он и я признавали по крайней мере одну абсолютную истину: Слово стало плотью. И абсолютная субъективность, и признание истиной не что, а как и Кьеркегору и мне необходимо было не для того, чтобы релятивизировать истину, но, наоборот, чтобы лучше понять и утвердить то, что Пушкин назвал великим торжеством («Когда великое свершалось торжество»).

Еще не так давно читая книгу, в которой говорилось о Боге, человек думал: убедительны ли доводы автора? Помогут ли они в моих сомнениях?

Д. Лихачёв, говоря об Аввакуме, в одном месте сказал: это был новый прием, Аввакум повторяет его, несомненно он испытал художественное наслаждение от открытия нового художественного приема. Есть и религиозное наслаждение от страдания, высшее благо или добродетель — слезный дар, так считалось. И Христос говорит: блаженны плачущие. А Лихачёв говорит: художественное наслаждение.

Уже давно, когда после встреч утром я просыпался, я со страхом думал: а не сказал ли я вчера чего-либо умного, и если не сказал, то успокаивался. Я имею в виду литературное облачение умного. И когда я перечитывал свои вещи, мне иногда становилось стыдно, если я находил там литературные совершенства. Слова Лихачёва — художественное наслаждение — меня испугали. Художественное наслаждение, может быть, величайший соблазн.

Кьеркегор сказал: истина — абсолютная субъективность. Дильтей сделал вывод: нет философских систем, есть философские характеры. То есть критерием ценности или оценки философской системы является не ее истинность, а определение характера автора системы. Но тогда надо быть последовательным: вопрос о существовании Бога сводится к антропологической типологии. Тогда, конечно, и религиозное наслаждение сводится к эстетическому.

Гадамер сказал: в наше время (60-е годы) поняли по-настоящему историчность. Но и к историчности надо подходить с исторической точки зрения: сама историчность исторична, и пройдет некоторое время, и она перестанет быть истиной и станет ложью.

Дильтей и особенно Гадамер — умные люди. Но что они говорят: я утверждаю некоторое положение А. Но я не утверждаю, что это положение истинно. Тогда зачем же утверждать его?

Я не отрицаю ни необходимости изучения стиля, ни структурализма. Я с интересом читаю книги о структурализме и в своих вещах нашел именно структурный подход к некоторым вопросам. И в то же время меня это пугает. Особенно пугает, когда религиозную вещь, например Аввакума, разбирают с стилистической и структурной точки зрения. Во времена Аввакума люди, встречаясь, спрашивали: как веруешь? А сейчас: признаешь ли структурный подход и какую из школ структурализма?

XIX век был веком наивного скептицизма: не только Евангелие, но и чуть не половину Платона признали неподлинным. Сейчас научная критика восстановила подлинность не только Платона, но и Евангелия. Штраус, Ренан, либеральная теология не были соблазном для веры, они были слишком наивны. Тиллих, Бультман, структурализм и др. — именно они подтвердили подлинность древних писаний, но ввели соблазн. Бультман не имеет отношения к структурализму, и всё же это явление того же порядка. В философии и теологии открыл бутылочку и выпустил демона Кьеркегор. Кто виноват за соблазн: Кьеркегор, Бультман, Соссюр, Леви-Стросс или я сам, читающий их и иногда находящий и у себя тот же соблазн?

Лютер сказал: разум — шлюха. Но ведь он сам же открыл дорогу разуму, сомневаясь в католическом авторитете и даже в некоторых Посланиях (например, Иакова) и в Апокалипсисе. И это снова соблазн: я не могу признать некоторых фарисейски-языческих теорий католицизма: веру угольщика, синкретизм Пшивары — это не Евангелие, а новая форма язычества. Но, признав, как Лютер, единственным авторитетом Священное Писание, я уже признаю самым последним авторитетом мою шлюху — мой разум, признающий одну из книг Священного Писания истинной, другую — неподлинной, одно из выражений — буквально, другое метафорически. Это не имеет отношения к структурализму и всё же одного порядка с ним.

Снова повторяю: я не против семиотики, структурализма, также я признаю и очень интересное и глубокое понимание и у Тиллиха, и у Гадамера, и у Бультмана, и даже Бультмана я ценю выше, чем К. Барта, кокетничающего с традиционализмом, признающего чудеса и вместо неправильного лозунга Бультмана — демифологизации, выставившего лозунг — мифологизации, — всё это в том же духе, как и у Гадамера и Бультмана, только, наоборот, всё это та же шлюха — зарвавшийся разум, потерявший Бога. Но противоположное направление — католический синкретизм, особенно у менее умного и искушенного Пшивары, еще хуже — это реконструированное язычество в христианской терминологии.

Это какая-то страшная антиномия, я надеюсь, что когда-нибудь будет найден выход из нее. Сейчас происходит какая-то радикальная перестройка всех взглядов во всех областях, перестройка взгляда на мир.

2 апреля. Еще Л. и Н. М. сказали, что мои вещи поэтичны. Я бы сказал: музыкальны. Больше месяца мучаюсь, как перейти ко второй части {ТФТ}. Это вопрос не содержания, а формы. Композиция, архитектоника может быть пространственной и временной, последняя — в поэзии, прозе и музыке, но преимущественно или первоначально в музыке, потому что стихотворение я могу читать про себя, а в китайской поэзии, записанной иероглифами, существуют даже стихи непроизносимые, потому что нет слов для некоторых комбинаций иероглифов. Музыка же существует в реальном звучании, то есть преимущественно временное искусство. Когда я пишу, я представляю себе вещь, которую пишу, как некоторую музыкальную формулу. Если для меня возникает вопрос или дилемма: музыкальность формулы, то есть формы, или понятность, для меня всегда важнее первое. И сейчас, когда я перечитываю все черновики и варианты, я знаю, что для логической понятности лучше выбрать один вариант и поместить его в вступление или в крайнем случае в переход ко второй части, а для музыкальности — другой вариант; две группы вариантов, определяемых критерием логической понятности и музыкальности, и в конце концов я остановлюсь, по-видимому, на одном из вариантов второй группы. Критерием музыкальности я пользуюсь и в самых абстрактных вещах, как, например, в ТФТ, и, может быть, он наиболее важен именно для наиболее абстрактных вещей. Так же и в математике, и не случайно математические способности часто сопровождаются и музыкальными. Но в математике это проще: если Я недоказуемо без В, то В раньше А. Но у меня не так: пусть будет три раздела— А, В, С. Положим, логически допустимы три порядка: С — А — В, А — С — В и А — В — С. Положим, первый вариант более всего благоприятствует логическому пониманию А и В, третий наиболее музыкален. Тогда я выберу третий. Но ведь когда я говорю здесь о логическом понимании, я имею в виду не материальное, а только формальное понимание, то есть α'-, в крайнем случае β'-очевидность. Тогда музыкальный критерий соответствует материальному пониманию. Поэтому я и говорю, что для понимания моей вещи не всегда обязательно понимание каждой отдельной части: важно понять целое, тогда от понимания целого станет понятной и каждая часть в отдельности. То же и у Введенского, а может, и вообще в искусстве, но особенно у Введенского. В «Формуле несуществования» возражения первого собеседника, кончающиеся вопросом: что доказал ты этим? — хотя и понятны были для меня, когда я писал, сейчас непонятны даже мне, и тем лучше, что непонятны. Может быть, там можно вставить всё что угодно, и читающий, как и в алеаторике, может понимать эти возражения как хочет, даже заменять их своими, хотя бы совершенно бессмысленными, словами, только обязательно кончать словами: что доказал ты этим? Здесь важно, что два человека спорят, не понимая и даже не слушая друг друга, к концу приходят к полному взаимному пониманию-непониманию.

Первый собеседник: ты доказал, что… Что доказал ты этим? Вместо многоточия можно подставить всё что угодно, хоть полную бессмыслицу, потому что второй собеседник всё равно не слушает первого и только делает вид, что слушает. А к концу они непонятно как соединились.

Также музыкально и название вещи. К «Формуле несуществования» второе заглавие — под первым: «Вступление и разговор».