Я иду к своему дому, а за мной по пятам следует новый муж, под платьем у меня испорченные трусики. Хотя я никогда не доставлю ему удовольствия, признавшись в этом вслух.

Форд подбросил нас от ужина, поездка была такой короткой, что никто не смог и слова вставить из-за восторгов Рози по поводу еды. Не буду врать, я живу ради таких похвал. Осознание, что то, что я создала — меню, которое я придумала, — принесло другу столько радости, наполняет меня глубоким, удовлетворённым гулом в костях. Меня заводят простые вещи.

Кроме того, мне хватило одного взгляда, чтобы понять, что, хотя у Риса и не было такой сильной эрекции, как раньше, его брюки всё равно были натянуты. Он заметил, что я смотрю на его колени, и я была благодарна темноте, которая скрыла мой румянец. Излишне говорить, что я быстро нашла кое-что интересное за окном.

О, я уже решил.

От одних только воспоминаний о том, как прозвучали эти слова — полные такого обещания, — я скрещиваю ноги, чтобы унять непрошеную пульсацию.

Я не собиралась его дразнить. Он просто такой… самодовольный. Такой уверенный в себе. Он всегда всё держит под контролем, так что выводить его из себя стало моим новым любимым занятием. Именно в такие моменты я вижу в нём проблеск страсти.

Из гостиной доносится тихий гул телевизора — верный признак того, что Кора, дочь Форда, ещё не спит после того, как уложила Майло спать.

Я наклоняюсь, подцепляю пальцами каждый каблук-шпильку — они всю ночь пытались меня убить — и с мстительным видом швыряю их в шкаф в прихожей. Когда мои босые ноги касаются пола, я вздыхаю и закрываю глаза.

— Болят ноги? — Низкий тембр Риса пугает меня.

— Господи Иисусе. Ты как огромный ниндзя, подкрадывающийся ко мне сзади. В этом нет никакого смысла.

Он уже собирается ответить, как вдруг наше внимание привлекает весёлый стук. И вот уже Клеокатра бежит к Рису, как будто он её лучший друг. Она прижимается лбом к его брюкам, обвивает хвостом его ногу и трётся об него, как стриптизёрша о шест.

Я хихикаю.

— Она тебя любит.

— Это чувство не взаимно, — ворчит он, застыв на месте и глядя на неё сверху вниз.

Я наклоняюсь и глажу её по голове, вызывая у неё довольное мурлыканье, хотя она так и не перестаёт ходить кругами вокруг Риса.

— Клео, это же я тебя спасла. Немного благодарности не повредит.

— Ага, кошка. Как и Табби вместо этого.

Я закатываю глаза. Не любить Клеокатру невозможно. Рис просто…

Я замираю, глядя на своего мужа. У Риса есть привычка отгораживаться ото всех. Я не уверена, что именно это такое, но что-то в этом моменте заставляет меня задуматься: а знает ли вообще человек, за которого я вышла замуж, как позволить кому-то любить себя?

Он не проявляет свою привязанность открыто. Всё сводится к угрюмым актам заботы или сдержанным поглаживаниям большим пальцем, чтобы показать поддержку. И если я слишком много об этом думаю, мне становится грустно. Поэтому, пытаясь сбежать от этого большого, подавляющего мужчину, о котором я знаю так мало, я прохожу через прихожую в гостиную.

Кора развалилась на диване с блокнотом для набросков на коленях и карандашом в руке, пока по телевизору идёт реслинг.

— Привет, — тихо говорит она, мягко улыбаясь мне из-под чёлки.

— Привет, — плюхаюсь на диван рядом с её ногами, как морская звезда, и закрываю глаза, прежде чем изобразить преувеличенный храп.

— Как всё прошло?

Усталая улыбка расплывается по моему лицу.

— Всё было идеально. — И я не вру. Всё и правда было идеально. Церемония. Приём. Гости. За исключением того, что я вышла замуж за человека, который ничего не рассказывает и постоянно озадачивает меня — на чём я стараюсь не зацикливаться, потому что замужество за ним было меньшим из двух зол — всё было великолепно. — Как тут всё прошло? С Майло всё в порядке?

— Ага. Он замечательный. Мы играли с Клео, и он познакомил меня с Эрикой, что было круто.

Я фыркаю. Только Кору не смутит растение, названное в честь мёртвой мамы ребёнка. Рози зовёт её «маленькое грозовое облачко», и я понимаю почему.

— Идеально, — бормочу я.

Рис проходит мимо с тихим:

— Привет, Кора. Ещё раз спасибо за помощь сегодня. Твой папа и Рози ждут снаружи.

— Без проблем, — отвечает она с необычной долей застенчивости в голосе, забирая пенал со стола и собирая свои вещи.

Когда я слышу, как Рис перемещается на кухне, Кора наклоняется ближе и шепчет:

— А выходить замуж так же изматывающе, как выглядит?

Я фыркаю и перекатываю голову по спинке дивана, чтобы взглянуть на подростка.

— Дорогая. Ты вообще знакомилась с мужчинами? Всё в них — сплошное истощение.

Она улыбается, глядя на свой альбом для рисования, и с насмешливым видом качает головой.

— Справедливо.

Мне приходит в голову, что мне стоит вести себя более восторженно. Более… не знаю… влюблённо? Что она расскажет Форду и Рози, когда сядет в ту машину?

— Я просто в блаженстве. День как в мечтах. — Я впечатлена тем, как легко это слетает с моих губ. Мой мозг — это, блять, настоящее зазеркалье, раз я вот так запросто говорю о замужестве с Рисом Дюприс.

— Ну, да. Не могу тебя винить. Ты вообще видела своего нового мужа? — Она наклоняет голову, словно пытаясь заглянуть за угол, на кухню. Я сжимаю губы, чтобы сдержать смешок. Затем я наблюдаю, как на её щеке проступает румянец, и она медленно поворачивается ко мне, на её лице — выражение ужаса, словно слова вырвались случайно. — Прости.

Я добро улыбаюсь. Это бледное подобие того, как мне хочется запрокинуть голову и завыть.

— Не, — я небрежно махаю рукой, — даже не парься об этом. — Я киваю в сторону телевизора в отчаянной попытке спасти её от этого разговора. — Что смотрим?

Она пожимает плечами.

— Рестлинг. Ну, повторы. Я на несколько недель отстала. Пришлось начать с того места, где остановилась, чтобы не пропустить сюжет.

Я стараюсь не смеяться. Сюжет.

Мой взгляд скользит по экрану. Полная арена. Плакаты и кричащие фанаты, куда ни глянь. Какой-то мужчина в обтягивающих трусах скрючился посреди ринга, пока три других здоровенных рестлера наносят ему удары. Кулаками. Ногами. Что-то, напоминающее те прыжки на пятую точку, которые мы с Эрикой делали на батуте.

Я морщусь от жестокости, но с каждой секундой, по мере смены ракурсов камеры, я начинаю замечать, как они защищают его, даже наказывая. Удар ногой, чтобы удары звучали громче, преувеличенная гримаса, чтобы боль казалась сильнее, чем есть.

Внезапно над головой вспыхивают яркие бело-лаймовые огни, и звучат первые ноты песни. Громкость толпы взлетает, и Кора тихо выдыхает: «Да», — когда на верхней части рампы, ведущей к рингу, появляется огромный мужчина.

Вся поза Коры разворачивается к телевизору, плечи подаются вперёд, словно её естественным образом тянет к этому мужчине.

И тогда я тоже начинаю смотреть.

Рестлер, которого все так ждали, одет в чёрные военного стиля штаны, достаточно обтягивающие, чтобы обрисовывать его мускулистые бёдра, но достаточно свободные, чтобы обнажать два твёрдых изгиба, поднимающихся от пояса. Его пресс прорисован, но не карикатурно. Он не выглядит как бодибилдер — он просто выглядит большим. Полностью мужчиной.

Даже рестлеры на ринге прекращают свою атаку. Всё постановочно, но я всё равно поглощена драматургией происходящего.

Новичок стоит у входа, сжав кулаки по бокам, голова опущена, пока позади него клубится дым. Его плечи широкие и округлые, грудные мышцы идеально пропорциональны. Мой взгляд скользит по жёстким линиям чистой, загорелой кожи, чёрным татуировкам, покрывающим одну руку, и лёгкой волосяной растительности на груди.

Он поднимает голову, и на его лице появляется маска, похожая на Бэтмена. Она чёрная с лаймовыми акцентами, закрывает нос и щёки, оставляя открытыми чувственные губы. Несмотря на маску, я наклоняюсь вперёд, чтобы разглядеть его лучше. Меня затягивает тайна всего этого, я заворожена смутным ощущением знакомости.

— Боже мой. Да. Разнеси их, Дикарь. — Кора полностью забыла о том, что собирала вещи.

И, честно говоря, я тоже полностью поглощена.

Резкие мазки, как от кисти, на экранах за ним складываются в надпись «Дикарь». И затем мужчина начинает идти, и чёртовы фейерверки взрываются по обеим сторонам от него.

Именно то, как он движется, заставляет меня наклонить голову.

То, как его пальцы сжимаются в кулаки по бокам, большие пальцы проводят по указательным.

То, как он идёт, заставляет моё дыхание застыть в лёгких. Та грубая сила, которую он излучает, то, как он держится, словно король, повелевая тысячами людей на той арене признать его, следовать за ним.

Именно детализированные чёрные татуировки, извивающиеся на его правой руке, выдают его.

Жар разливается по моему телу. Я, может, и едва знаю этого мужчину, и, возможно, никогда раньше не смотрела рестлинг, но я узнаю его мгновенно.

Узнавание обрушивается на меня, и все кусочки пазла складываются воедино. Часы в спортзале. Недели в отъезде. Синяки.

Боже. Всё обретает такой смысл.

Теперь уже я поворачиваюсь к кухне, словно могу заглянуть за угол. Он слышит нас? Он знает? Он думает, что я не узнаю его в этой маске?

— Твой папа ждёт, — говорю я, возвращая своё раздробленное внимание к Коре.

— Ага. Подожди минутку. Дикарь — мой любимчик. Он быстро с этим разберётся.

Её определение «быстро» может отличаться от моего. Потому что рестлер чёртовски не торопится, прогуливаясь по дорожке, и толпа становится всё громче с каждым его шагом. Он, похоже, не спешит, несмотря на то, что там избивают человека трое других.

Он останавливается близко к рингу, и экран переключается на камеру с более близким планом его лица в маске. Те чувственные губы изгибаются в дерзкую ухмылку, а язык упирается в щёку, покрытую щетиной. От него исходит невыносимая уверенность.

Это странно действует на мои яичники.

— Ну теперь они попали, Пит, — говорит один из комментаторов с радостным оживлением. — Они уже несколько месяцев не сталкивались с тем, как Дикарь вершит своё собственное правосудие. Похоже, он здесь, чтобы напомнить им, кто здесь главный.

С этими словами человек, в котором я уверена, что это Рис, совершает невероятно грациозный прыжок на выступ ринга, затем опирается одной рукой на верхний канат и влетает в самую гущу схватки.

Мгновенно трое мужчин устремляются к нему, но это жалкая попытка.

Первый падает от удара головой, от которого я вздрагиваю.

Второй встречает свой конец в виде высокого удара ногой в ботинке.

Третий немного задерживается сзади, прежде чем броситься в атаку.

— Ооо, он сейчас перебросит его через гору. Я это просто чувствую. — Хриплый голос комментатора раздаётся, когда Рис уворачивается от атаки мужчины, затем разворачивается к нему, отталкиваясь от канатов назад, словно камень из пращи.

Рис поднимает крупного мужчину, словно тот пушинка, и вращает его в каком-то головокружительном броске, прежде чем с пугающей скоростью и силой вколотить его на мат. Я не могу не вздрогнуть.

— Круто, да? — говорит Кора, медленно кивая, с сердцами в глазах.

А я? Я сглатываю, пытаясь избавиться от сухости в горле.

— Ага. Полностью круто.

Камера показывает, как Дикарь помогает подняться ранее пострадавшему рестлеру и выводит его из ринга, переступая через тело, которое он оставил позади. Фанаты неистовствуют. Здесь мужчины, женщины, дети, люди всех возрастов и национальностей. Плакаты гласят всё от «ДИКАРЬ ВЕРНУЛСЯ!» до «ДИКАРЬ, Я РОЖУ ТЕБЕ ДЕТЕЙ!», и лихорадочные комментаторы лишь усиливают ощущение столпотворения.

Честно говоря, это идеально отражает то, что творится у меня в голове прямо сейчас. Хаос, замешательство, изумление. Всё это борется внутри меня, приправленное изрядной порцией красного вина, пока я провожаю Кору обратно к внедорожнику Форда и желаю им спокойной ночи.

Затем я возвращаюсь в свой дом, чтобы встретиться лицом к лицу с Дикарём.

•••

Рис стоит на кухне спиной ко мне, в одной руке у него бокал красного вина, а другая рука небрежно засунута в карман. Он смотрит на тёмный задний двор.

В этом смокинге он выглядит слишком утончённым для той жестокости, которую я только что видела в его исполнении по телевизору — якобы в его исполнении, — и я готова лопнуть от всех вопросов, которые вертятся у меня на языке. Я бы не отказалась от ещё одного бокала вина, но только после того, как выговорюсь.

— Эй…

Он наклоняет голову в мою сторону, но не оборачивается.

— Можно поговорить с тобой в гостиной?

Он замирает, но на этот раз смотрит на меня. У меня перехватывает дыхание, как будто меня ударили под дых. Резкие черты его лица, выразительный лоб. Он действительно выглядит так, будто может меня убить или трахнуть. А с таким лицом, как у него, я бы сказала «спасибо» в любом случае.

Спасибо, сэр. Не могли бы вы в последний раз перед моим уходом покрутить мои трусики и прошептать мне на ухо что-нибудь непристойное?

Я качаю головой. Сегодня этой девчонке больше не наливать. В горле пересохло, я машу рукой через плечо, приглашая его следовать за мной. Я направляюсь прямиком к телевизору и перематываю запись, которую смотрела Кора, примерно до того момента, как я вошла в гостиную.

Рис не торопится, но когда он подходит ко мне, на его лице появляется то самое бесстрастное выражение, которое у него так хорошо получается. Он старается не смотреть на телевизор, как собака, которая нагадила в углу и думает, что если она не будет смотреть, то и хозяин не заметит.

Двумя уверенными шагами я подхожу к нему, хватаю за руку и ставлю перед телевизором.

Затем я отхожу от него.

— Табита, что ты...

Я нажимаю на кнопку воспроизведения.

Он вздрагивает от голоса ведущего, стука сапог и свиста толпы. Затем раздаются первые ноты песни, и рев толпы почти заглушает их. На этот раз у меня по коже бегут мурашки, когда я вижу, как на верхней ступеньке рампы появляется человек в маске.

Я останавливаюсь и подхожу к нему ближе. А затем внимательно вглядываюсь в очертания губ Риса. Его рука так нежно касается хрустального бокала. Его талия сужается от невероятно широких плеч.

— Это ты.

Его тёмные глаза впиваются в мои, а кадык тяжело дёргается.

— Ты уезжаешь на несколько недель не для того, чтобы трахаться. Ты уезжаешь на несколько недель не для того, чтобы трахать людей.

Он прикусывает щеку изнутри, и это окончательно меня убеждает. Это он.

— Табита…

Я улыбаюсь.

— Я что, миссис Дикая Сторона?

Рис закатывает глаза и отводит взгляд.

— Чувак. Ты что, знаменитость?

Его свободная рука скользит вверх по шее, а затем обхватывает затылок. Затем он опускает взгляд. Его поза говорит о том, что он смущён и застенчив.

— Ого, ого, ого. Что это? — Я снова подхожу ближе и, оказавшись с ним лицом к лицу, решительно тычу пальцем ему в грудь. — Ты смотришь вниз? Что это?

Он вздыхает, и его загорелые щеки вспыхивают цветом, похожим на цвет вина.

— Обычно я не рассказываю людям об этом.

— Почему? Это чертовски круто. Гораздо круче, чем быть дублёром. — Он морщит нос, а когда наконец смотрит мне в глаза, то выглядит... — Ты стесняешься?

Воздух между нами наполняется грубым смехом.

— Нет. Может быть. Я не знаю. Я люблю свою работу, но люди всегда так странно на неё реагируют, поэтому я просто не говорю об этом.

Я наклоняю голову.

— Как странно?

— Обычно я становлюсь объектом их шуток. Или мне приходится слушать, как они говорят о том, что всё это фальшивка. Или просто… в итоге я оказываюсь в центре внимания, чего мне совсем не хочется.

При воспоминании о синяках на его теле у меня сжимается сердце. Это может быть сценарием, но синяки были настоящими. Я пожимаю плечами. Ладно, я не самая большая поклонница Риса, но мы с ним связаны, и это заставляет меня чувствовать себя немного собственницей.

В этот момент я решаю, что только я имею право издеваться над ним.

— Большинство вещей в сериалах — фальшивые.

При этих словах одна сторона его рта приподнимается.

— Бывает и так, что люди просят денег окольными путями. С моим прошлым было просто… легче оставаться незамеченным. Сохранять анонимность. Я научился наслаждаться своим одиночеством.

При этих словах я бледнею.

Деньги. Я знала, что они у него есть. Но не в таком количестве.

— О боже.

— Что?

— Мы не подписывали брачный договор. У тебя есть вещи. У меня есть… ресторан.

Он мрачно улыбается и коротко кивает мне.

— Я знаю. Но я бы никогда...

Я виню вино в том, что моё сердце бешено колотится, когда он смотрит на меня сверху вниз. Этот крупный, брутальный мужчина, который так нежно держит Майло и перевернул свою успешную жизнь с ног на голову так, как я до сих пор не могла себе представить.

Человек, которого я едва знаю, готов на всё, чтобы мой племянник остался со мной.

Мы не рассматриваем масштаб того, что он сделал, и я поражена осознанием того, что Рис не тот, за кого я его принимала, во многих отношениях. Это не просто его работа, это тот тип человека, которым он является.

У него хорошая душа. И я не хочу быть еще одной пиявкой. Я не могу обещать ему, что не буду отпускать шуток по этому поводу, но…

Я поднимаю мизинец и смотрю на него в ответ.

— Я обещаю, что, что бы ни случилось, я никогда не возьму ничего твоего.

Его взгляд мечется между моими глазами, в них мелькает нервозность.

— Ты же понимаешь, что это не имеет юридической силы, верно?

Я сглатываю, вспоминая тот день, когда он сказал мне то же самое.

— Да, но только полный придурок нарушит обещание, данное на мизинце.

Он несколько секунд смотрит на меня, затем поднимает палец и повторяет мои слова.

— Я обещаю на мизинце, что, что бы ни случилось, я никогда не возьму ничего твоего.

Мы пожимаем друг другу руки. И выражение его лица такое же искреннее, как и тогда, когда мы произносили наши свадебные клятвы.