— Нет!

Мой крик разрывает тишину подвала, отражаясь от бетонных стен, многократно усиливаясь, возвращаясь ко мне искажённым, чужим эхом.

Пуля врывается в тело Богдана, который кинулся наперерез Тихому, заслонил меня собой.

Я вижу всё происходящее как в замедленной съёмке. Вижу, как его глаза расширяются, как он дёргается от удара, как на его лице проступает гримаса боли. А потом он падает на меня, вжимает в пол, и я чувствую его вес на себе. И что-то тёплое, липкое, текущее по моей руке. Много. Слишком много.

Кровь. Его кровь.

— Бо! Бо, нет! Пожалуйста! — кричу я и пытаюсь вывернуться, пытаюсь увидеть его лицо. Но он тяжелее меня, придавил всем телом, и я только царапаю пол, отталкиваясь локтями, сдирая кожу до крови. — Богдан! Слышишь меня?!

Он поворачивается на секунду, и я вижу его мутные глаза. В них боль, но нет страха. Только решимость довести дело до конца. Он поднимает руку, в которой лежит пистолет, успел, значит, подобрать, когда закрывал меня собой. И я слышу второй выстрел. Грохот разрывает тишину.

Мне не видно. Я не знаю попал Богдан или нет. Что случилось с Тихим. Жив он или… Мне всё равно. Я вся сосредоточена на своём любимом мужчине, который снова обмякает на мне, теряя сознание. Его вес становится неподъёмным, голова падает на моё плечо, и я чувствую его прерывистое, слабое дыхание.

— Бо, — шепчу я. — Бо, только не засыпай. Пожалуйста.

Сверху, со стороны лестницы, доносятся звуки. Топот, крики, лязг оружия. Кто-то спускается в подвал. Много людей. Я слышу шаги, тяжёлое дыхание, отборный, злой мат. А потом вспышка света.

Мощный фонарь бьёт в лицо, и я щурюсь. Пытаюсь разглядеть хоть что-то. Наконец-то глаза привыкают. Вижу людей в чёрном, с оружием. Свои? Я не знаю. Всё смешалось в одну сплошную кашу из страха, боли и потери.

Потом мой взгляд выхватывает Кирилла. Он бежит к нам, расталкивая остальных.

— Кирилл! Пожалуйста! — кричу я.

Он уже рядом.

— Твою мать! Босс, — голос Кирилла звучит напряжённо.

Я вижу, как он пытается взять себя в руки, как закусывает губу. Оценивает рану, щупает пульс. Его лицо сейчас такое сосредоточенное, что мне становится не по себе. Будто он скажет что-то плохое. А я не могу. Я не смирюсь с этим.

— Живой, — выдыхает наконец он. — Пульс есть. Слабый, но есть.

Кирилл аккуратно переворачивает Богдана на спину, освобождая меня от его веса. Я чувствую, как кто-то перерезает путы на моих руках и ногах. Сажусь, смотрю на лицо Богдана.

Бледное, как мел. Губы синие, под глазами тени. Кровь на губах. И глаза закрыты.

Я на секунду перевожу взгляд на людей, что заполнили небольшое пространство подвала. Мой взгляд лихорадочно скользит по лицам, пытаясь понять, кто здесь, кто на нашей стороне, кто враг. И вдруг застывает на человеке, которого я никак не ожидала здесь увидеть.

Дядя Олег.

Я моргаю, думаю, что обозналась. Нервное, от нехватки воздуха. Но он стоит там, у лестницы, в каком-то спортивном костюме. Выглядит старше, растеряннее. Он смотрит на Богдана, и в его глазах я вижу что-то сложное. Раскаяние?

Когда он перехватывает мой взгляд, то отворачивается. Быстро, будто ему стыдно.

Но мне плевать. На всё на свете. Только одно имеет значение. Мужчина, лежащий рядом и не двигающийся.

Чёрт подери! Почему он не двигается?!

— Бо, — шепчу я, прижимаясь щекой к его голове. — Бо, открой глаза. Пожалуйста. Ты слышишь меня?

Он не реагирует. Только тяжело, прерывисто дышит, и это единственное, что даёт мне надежду.

— Скорую! — орёт Кирилл кому-то, и его голос разносится по подвалу, перекрывая шум, гул в ушах. — Быстро!

Я нахожу место, откуда течёт кровь. Правое плечо, чуть ниже ключицы. Входное отверстие маленькое, но я могу себе представить, что внутри пуля могла наделать дел.

Кровь хлещет, заливая мне руки, капает на пол, растекается по бетону тёмной, страшной лужей. Я зажимаю рану руками, изо всех сил, чувствуя, как горячая жидкость просачивается между пальцев, стекает по запястьям. И мне кажется, я чувствую, как он уходит вместе с ней.

— Держись, Богдан, — шепчу я, и слёзы текут по щекам. Я задыхаюсь от них, от ужаса, от бессилия. — Держись, пожалуйста. Ты не можешь уйти. Не вздумай.

Его веки дрожат. А потом он медленно, с огромным трудом, открывает глаза. Смотрит на меня не фокусируясь, но узнаёт.

— А… Алёна… — хрипло произносит. — Ты… цела?

— Цела, — рыдаю я, прижимаясь лбом к его лбу. — Цела, дурак. Зачем ты это сделал?

— Чтобы… ты была жива…

Уголки его губ поднимаются, но улыбка получается кривая и болезненная, и я вижу, как он сдерживает стон.

— Не смей умирать, Богдан! — выдыхаю я. — Слышишь меня? Не смей! Я тебе этого не прощу. Никогда.

— Не… планировал.

Его глаза снова закрываются, и на секунду мне кажется, что это конец.

— Богдан! Богдан, нет! Открой глаза!

Я трясу его за здоровое плечо, кричу, не стесняясь слёз, не стесняясь людей, не стесняясь ничего.

Он не реагирует. Вокруг суетятся люди, слышны голоса, кто-то пытается осторожно оттащить меня, положить Богдана на носилки, но я не отпускаю. Вцепляюсь в него мёртвой хваткой, чувствую, как его кровь застывает на моих ладонях, и не отпускаю.

— Алёна, — голос Кирилла звучит твёрдо, но я слышу в нём эту усталую нотку. — Скорая уже едет. Скоро будет здесь. Но вы должны отпустить его. Надо нормально остановить кровь. Сделать перевязку, наложить жгут... Вы меня слышите?

— Я сама, — говорю я, поднимая на него залитое слезами лицо. — Я не брошу его. Я всё сделаю.

Кирилл смотрит на меня пару мгновений, потом вздыхает. Кивает кому-то, и через мгновение рядом появляется большая, армейская аптечка с кучей медикаментов.

Дрожащими руками я накладываю повязку. Пальцы скользят в крови, не слушаются, но я заставляю себя. Стерильные салфетки, бинт, жгут — всё как учили когда-то на курсах первой помощи, которые я прошла ещё в институте и никогда не думала, что пригодятся.

Богдан не приходит в сознание. Только тяжело, с присвистом дышит, и каждый его вдох отдаётся болью в моём сердце.

Наконец-то приезжает скорая. Врачи вбегают в подвал, и я слышу их быстрые, деловые команды. Кто-то оттесняет меня, кто-то подключает капельницу, кто-то накладывает профессиональную повязку поверх моей кривой. Я стою в стороне, прижимая руки к груди, и смотрю, как они грузят Богдана на носилки, как поднимают по лестнице.

— Вы с нами? — спрашивает меня санитар, и я киваю.

В машине скорой помощи я сижу рядом с ним, сжимаю его холодные пальцы. Врачи что-то делают, переговариваются, вводят лекарства, но я не слышу. Я смотрю только на его лицо. На бледное, исхудавшее, такое родное.

— Держись, — шепчу я. — Пожалуйста.

В больнице меня не пускают в операционную. Дверь закрывается перед моим носом, и я остаюсь в коридоре грязная, в его крови, с пустыми глазами и бесконечной тишиной в голове.

Кто-то суёт мне в руки стакан с водой. Я не пью. Кто-то накидывает на плечи куртку. Я не чувствую холода. Я просто смотрю на закрытую дверь, за которой сейчас решается судьба самого важного человека в моей жизни.

Рядом на пластиковый стул садится Кирилл. Я чувствую его присутствие, но не поворачиваюсь.

— Он сильный, — говорит он тихо. — Выкарабкается.

— Откуда вы знаете? — шепчу я.

— Знаю, — уверенно произносит он и смотрит на дверь. — Не в первый раз. Он всегда выпутывался из дерьма. Всегда.

Я хочу спросить, что значит «не в первый раз». Сколько ещё пуль он ловил на себя? Кого спасал? Кто держал его за руку в такие же минуты? Но не спрашиваю. Не сейчас. Потом. Я вытрясу из Богдана всё, когда он придёт в себя. Каждую деталь, каждую историю.

— А что с Тихим? — спрашиваю.

— Под стражей. Жив, — докладывает Кирилл. — Дядя Олег сдал его со всеми документами. Сам пришёл в полицию. Теперь ему не выйти. Наш человек внутри подтвердил. Дело сфабриковано так, что не подкопаешься.

— А дядя?.. Он пришёл. Я видела.

— Пришёл, — вздыхает Кирилл. — Видимо, совесть проснулась. Поздно, конечно, но… бывает. Наверное, понял, что теряет последнего близкого человека.

Я молчу. Смотрю на дверь и жду. Секунды ползут мучительно медленно.

В моей голове прокручиваются картинки. Одна за одной. Наше знакомство, когда я боялась поднять на него глаза. Тот вечер в конференц-зале, когда он сказал «она моя». Наш первый поцелуй в театре, первый раз в машине под мостом, утро на его кухне, когда он жарил яичницу.

И вот сейчас. Он за дверью, и я не знаю, увижу ли его снова.

— Алёна, — Кирилл кладёт руку мне на плечо. — Идите умойтесь. Переоденьтесь. Он не простит себе, если увидит вас такой.

— Я никуда не пойду, — отвечаю я, не отрывая взгляда от двери. — Я буду здесь. Когда он очнётся, я должна быть рядом.

Кирилл вздыхает, но снова не спорит.

Я гипнотизирую дверь, перестаю уже считать время. В голове набатом бьётся только одна мысль.

Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста.

И дверь операционной наконец открывается.