Люк

Машину бросаю прямо перед домом — гараж сейчас кажется чем-то абсурдно далёким и ненужным. Пальцы сжимаются в кулаки, разжимаются, снова сжимаются. Я пытаюсь выдавить из себя эту бурлящую смесь решимости и страха. Каждая клетка моего тела кричит, что я не хочу причинять маме боль. Что я не хочу видеть, как рушится тот мир, который она так тщательно выстраивала для меня. Но выбора нет.

Потому что, во-первых, я хочу быть с Эстер.

И это, блядь, уже не просто хочу — это необходимость, вплавленная в рёбра.

Во-вторых, даже если мы будем её оберегать, она когда-нибудь узнает правду. И лучше это сделаю я сейчас. Мама заслуживает правды. Ариана Голден — женщина, которая вытащила меня из ада, когда я был слишком мал, чтобы спасти себя сам. Она выдержит.

Я врываюсь в дом так, будто за мной гонятся все мои демоны разом. Хотя мои мысли похлеще их будут.

Гостиная залита мягким светом. Мама и папа на диване держат в руках стаканчики с попкорном, смотрят какой-то фильм, их плечи соприкасаются. Даже после всех лет они умудряются существовать в собственном коконе счастья, недоступном остальному миру. Что-то болезненно сжимается в груди при виде этой картины. Я хочу так же. Я всегда хотел именно этого.

— Люк?

— Мам.

Я делаю шаг вперёд. Ещё один. Бросаю взгляд на отца. Он кивает почти незаметно и отступает, давая нам пространство. Мы оба верим в эту женщину. Мы оба знаем, что она сделана из чего-то более прочного, чем мы.

— Мне нужно с тобой поговорить.

Её пальцы обхватывают моё запястье — хватка отчаянная, почти болезненная. Ресницы трепещут слишком быстро, слишком нервно. Она смотрит на мужа, поджимая губы. Боится чего-то?

— Мальчик мой, — голос дрожит, но держится. — Прошу тебя, сразу по фактам. Я не переживу томление.

Улыбка на её губах не достигает глаз. Совсем.

Воздух в лёгких превращается в битое стекло.

— Я люблю Эстер.

Начать нужно именно с этого. Потому что это — корень всего. Причина, по которой я здесь стою, разрывая на части нашу семейную идиллию. И нервы моей мамы.

— Люк... — Ари качает головой, и эти быстрые моргания теперь похожи на попытку не дать миру расплыться.

— Я знаю, что могу быть с ней. — Слова вырываются резко, даже жёстко. — Потому что я ей не брат.

Её пальцы впиваются в моё запястье так, что я чувствую собственный пульс под её ладонью. Она снова смотрит на папу — ищет якорь, точку опоры в шторме, который я только что обрушил на неё.

— Знаю, что я не ваш настоящий сын. — Моё горло сжимается, но я заставляю себя продолжать. — И это совершенно, абсолютно ничего не меняет.

Её глаза закрываются.

На одну секунду.

На две.

Вечность умещается в эти мгновения.

А потом — слеза. Одна единственная, предательская капля скользит по её щеке, и я чувствую, как что-то раскалывается в моей собственной груди. Ни разу не доводил маму до слёз.

— Как долго ты знаешь?

Голос мамы — едва слышный шёпот, но в нём столько боли, что я физически ощущаю, как она разливается по комнате, заполняя каждый угол.

— Долго.

Я не могу врать. Не ей. И не сейчас.

Она вздрагивает, будто я ударил её. Папа делает шаг вперёд, его рука ложится ей на плечо — безмолвная поддержка, обещание, что он здесь, что он никуда не денется. Хочу сделать так же, но она не отпускает моих рук.

— Знал и не сказал мне? — Её голос ломается на последнем слоге.

— Это ничего для меня не поменяло. И… я, надеюсь, для тебя тоже?

— Что? — Я вижу, как дрожат её руки. — Ты думаешь я перестану тебя любить? Откажусь от тебя?

Слёзы текут по её лицу свободно теперь. Она даже и не думает их стирать и прятать. Эмоции всегда берут над ней вверх, поэтому мы так сильно её и любим. Она — настоящая. Когда папа еле еле умеет проявлять эмоции, мама их за двоих генерирует.

— Люк, — она делает шаг ко мне, и её ладони обхватывают моё лицо так нежно, так отчаянно, что я чувствую, как собственные глаза начинают жечь. — Ты мой сын. Не важно, чья кровь течёт в твоих жилах. Не важно, как ты появился в моей жизни. Ты — мой.

— Я знаю, мам. — Мой голос звучит хрипло. — Я всегда знал.

Она мне улыбается, прежде чем стать серьёзной. Крутой поворотик, мамуль.

— Эстер.

Она отпускает меня, отступает на шаг. Смотрит, прищурив глаза.

— Как давно? Между вами. Как давно?

— Это началось не так, как ты думаешь.

— Тогда объясни мне, — её голос твёрже теперь, острее. Мать отступает, даёт дорогу своему внутреннему адвокату — той части её, что привыкла докапываться до истины, разбирать факты по косточкам. — Объясни, как это началось. Учитывая, что ты её брат.

Я провожу рукой по волосам, пытаясь собрать мысли в нечто связное. Папа же не выглядит удивлённым ни капли. Я предполагал, что он давно уловил весь смысл. А также определенно знал, что за чувства в моей голове существуют. И не только в голове, но и сердце. Папа просто знал, что если это серьёзно… то не запретно.

— Это началось, когда я уехал. Нет, — я качаю головой. — Это началось раньше. Намного раньше. Я просто не понимал, что это было. Не понимал, почему она всегда была... другой. Почему с ней всё было не так, как с остальными.

— Люк...

— Дай мне закончить, — прошу я, и она замолкает, хотя вижу, как напряжены её плечи, как сжаты её кулаки. — Я понял, что люблю её. Что всегда любил. И я пытался бороться с этим, мам. Клянусь тебе, я пытался. Потому что знал, что это неправильно. Что это разрушит нашу семью. Что это причинит тебе боль. Не помню точно когда влюбился, но я не помню себя невлюблённым в неё. Я по-другому…

— Не смог, — заканчивает она за меня и улыбается.

— Не мог.

Тишина повисает между нами. Моя родительница улыбается, нежно смотря в глаза своему мужу. Хейг Голден улыбается ей в ответ, подмигивая.

— И Эстер? — голос мамы звучит осторожно, будто она ступает по минному полю. — Она... она чувствует то же самое?

— Нет.

Одно слово. Такое простое. Такое разрушительное. Как же я надеюсь, что не прав. Как же я наде. сь, что смогу заслужить её вновь.

Мама закрывает глаза снова, и я вижу, как она борется с собой. Вижу войну, что разворачивается за её закрытыми веками — между матерью, что хочет защитить своих детей, и женщиной, что понимает, что любовь не выбирают.

— Откуда ты узнал? — спрашивает она наконец, открывая глаза. — О том, что ты не наш биологический сын.

Вот оно. Вопрос, которого я боялся больше всего.

— Ну что ж, мам, а тут тебе лучше сесть. Потому что скоро сюда заявится тот, кто мне всё рассказал.