Внезапно Гермиону осенила мысль. Что, если Малфой умрет? Узнает ли она об этом вообще? Скорее всего, нет. Целительница Страуд придет и заберет Гермиону, чтобы отправить ее к другим легилиментам. Возможно, Волдеморт вернет Снейпа из Румынии и прикажет теперь ему оплодотворить ее.

А что, если она уже беременна? От этой мысли ей стало холодно. Что, если она забеременеет, а Малфой умрет? Будет ли Волдеморт ждать, пока она родит, или попытается самостоятельно взломать ее воспоминания? Или он заставит Страуд сделать аборт, чтобы ее перевели? Что, если она родит? Волдеморт отдаст ребенка Астории?

Астория убьет его. Она замучает его до смерти. Если он будет похож на Малфоя и Гермиону, Астория, скорее всего, выцарапает ему глаза и заморит голодом...

Гермиона ахнула и начала задыхаться в коридоре.

Она ничего не сможет сделать. Ничего. Она ничего не сможет изменить.

Она несколько месяцев мечтала, чтобы Малфой умер, но теперь эта мысль наполняла ее ужасом.

Что, если он действительно мёртв?

Ее дыхание участилось. Руки и кисти начали покалывать, будто иголки задевали кожу. Ее грудь начала сжиматься, как при наступлении паники. Она никак не могла успокоиться.

Внезапно в темноте что-то шевельнулось. Гермиона замерла, подавила вздох и огляделась.

Малфой вышел из темноты. Она была уверена, что минуту назад его там не было.

Лунный свет освещал его бледные волосы и кожу, он выглядел устрашающе и завораживающе одновременно.

Она уставилась на него, чувствуя, как ее паника исчезает. Он не был мертв и не умирал. Чувство облегчения, которое девушка испытала, увидев его...

Она старалась не думать об этом, внимательно изучая его.

Что-то в его лице было другим…

Напряжение в нем, казалось, немного ослабло, и то жесткое холодное выражение, к которому она так привыкла, отсутствовало. Он уже не выглядел так, словно был на грани нервного срыва.

Малфой подошел к ней ближе. Его глаза медленно скользили по ней, пока он оценивал ее.

— Грейнджер.

Ее имя слетело с его губ, как мурлыканье. Она почувствовала, как дрожь неуверенности прошла сквозь нее. Он никогда не называл ее по фамилии — ни разу с тех пор, как она приехала. Она всегда была Грязнокровкой.

Ее глаза слегка расширились.

Он был пьян.

Его шаги оставались ровными, а голос — неторопливым, но... Гермиона была уверена в этом.

Она не шевельнулась.

Он придвинулся ближе, пока девушка не начала отступать назад. Но Малфой продолжал приближаться, пока Гермиона не оказалась прижатой к стене, а он — всего в нескольких дюймах от нее.

— О, Грейнджер, — вздохнул Малфой, глядя на нее сверху вниз. Он поднял руку и положил ту ей на горло, но не сжал; он просто оставил ее там. Гермиона чувствовала, как его жар проникает в ее кожу.

Она пристально посмотрела на него. Даже в пьяном состоянии его лицо было похоже на маску. Девушка не знала, что он собирается делать дальше. Он легко провел большим пальцем по ее шее, и она почувствовала, как по коже побежали мурашки.

Он снова вздохнул.

— Если бы я знал, какую боль ты мне причинишь, я бы никогда тебя не взял.

Он просто стоял, держа ее за горло. Она чувствовала, как ее пульс трепещет под его рукой. Гермиона не была уверена, что он имел в виду и должна ли она извиниться.

Девушка ощутила слабый запах алкоголя в его дыхании.

— Но, — сказал он через минуту, — на данный момент я полагаю, что заслуживаю того, чтобы гореть. И мне интересно, сгоришь ли ты вместе со мной.

Его лицо внезапно оказалось совсем близко, она почувствовала, как его дыхание коснулось ее кожи.

Его губы обрушились на ее.

Примечание к части

Арт к главе

Автор animusdiscidium https://www.instagram.com/p/CDmPkVOF8Ea/

24.

Его поцелуй на вкус был как огневиски.

Он не был нежен. Словно этим поцелуем он наказывал ее.

В ту же секунду, как их губы соприкоснулись, Малфой прижал ее тело к своему. Его рука, лежавшая на шее девушки, скользнула вверх к затылку, запутавшись пальцами в кудрях, когда он углубил поцелуй. Другой рукой он на мгновение обхватил ее щеку ладонью, прежде чем скользнуть вниз по ее телу.

Малфой приподнял ее голову, продолжая целовать. Его язык скользнул ей в рот, и прежде чем отстраниться, он прикусил ее губу. Не до крови, но достаточно, чтобы причинить боль. Когда ей стало не хватать воздуха, Малфой отстранился и прижался губами к её шее.

Гермиона застыла в шоке. Податливая и ошеломленная в его собственнических руках.

Малфой начал стягивать с неё одежду. Она почувствовала, как мантия соскользнула на пол, а верхние пуговицы платья расстегнулись, позволяя холодному воздуху поместья коснуться ее кожи. Он сорвал оставшиеся пуговицы, оголяя ее грудь и исследуя обнаженную кожу.

Продолжая вжиматься в неё всем телом и стягивать платье с плеч, обнажая ее до талии.

Холодный воздух обжигал ее кожу. Она чувствовала, как соски начинают твердеть от смены температуры. Его руки метнулись вверх, чтобы погладить и подразнить ее грудь. Малфой продолжал целовать и покусывать ее шею, когда вдруг Гермиона застонала.

Они оба замерли.

Малфой резко отстранился от неё.

Он стоял и смотрел на нее. Она прислонилась к стене, наполовину раздетая и... возбужденная.

Его глаза были широко раскрыты, как будто он только что осознал произошедшее. Замерев, Малфой стоял так несколько мгновений, а потом вдруг его маска со щелчком вернулась на место. Выражение лица стало жестким, и он ухмыльнулся.

— Вижу, ты наконец смирилась со своим положением, — сказал он с усмешкой.

Затем резко развернулся и исчез в темноте.

Гермиона стояла в шоке. Она замерла, когда холодное чувство опустошения охватило ее.

Она... она отвечала на ласки Малфоя. Она получала от них удовольствие.

Ее уступчивость не была подкреплена наручниками. Гермиона даже не подумала о том, чтобы оттолкнуть Малфоя. У неё и мысли не возникло воспротивиться ему.

Он поцеловал ее, и она... позволила ему. Гермиона не чувствовала отвращения. Это взволновало что-то одинокое и болезненное внутри нее. Желание быть нужной. Кому-то с теплыми руками, ласкавшими ее. Это было страстное желание, пронизывающее ее насквозь.

Запертая в поместье, она цеплялась за любую крупицу доброты, которую могла найти.

Но это была не доброта.

Малфой не был добрым — он просто не был жестоким. Он был не таким ужасным, каким мог бы быть. В нем ещё оставалось немного человечности.

Очевидно, отсутствие жестокости было достаточным утешением для ее измученного сознания. Для ее изголодавшегося сердца этого было достаточно.

Сдавленный всхлип вырвался из ее груди, она накинула на себя мантию и убежала в свою комнату.

Распахнув дверцы платяного шкафа, девушка достала новый комплект мантий и переоделась, застегнув все пуговицы, как можно быстрее. Затем она обхватила себя руками для дополнительного ощущения безопасности. Из соображений приличия.

Гермиона была выше всего этого.

Она не собиралась позволять своим подсознательным инстинктам выживания обманывать ее — заставляя влюбиться в монстра, желать внимания человека, ответственного за развязывание войны, быть восприимчивой к человеку, который убил ее друзей.

Она не могла позволить своему разуму логически обосновать любовь к насильнику только потому, что он не был для нее таким чудовищем, каким мог бы стать.

Она не могла влюбиться в него. Она не собиралась в него влюбляться.

Она не позволит этому случиться.

Не позволит.

Она могла вынести предательство своего тела. Но она не позволит своему разуму предать себя.

Она скорее сломает его.

Ей нужно было выбираться из поместья.

Девушка прижала руку к холодному окну и с отчаянием посмотрела на залитую лунным светом усадьбу.

Затем она откинула голову назад и изо всех сил ударила ею по стеклу.

Непробиваемое стекло не разбилось. Конечно.

Она повторила удар ещё раз.

И еще раз.

И еще раз.

Кровь заливала ей глаза, но она продолжала.

Снова.

И снова.

Чья-то рука обхватила ее за талию, а другая сжала оба запястья, оттаскивая ее от окна.

Она боролась. Пыталась освободить свои руки. Гермиона упиралась пальцами ног в деревянную поверхность пола, чтобы сопротивляться.

Всхлипывая.

— Грейнджер. Не надо... прекрати, — голос Малфоя был совсем близко от ее уха.

Она продолжала слабо вырываться, пока ее грудь сотрясалась в рыданиях.

Гермиона так устала от боли и одиночества. Она хотела покончить с этим. Если она останется в этом доме, то начнет искать отдушину. Что-то, что позволит ей больше никогда не чувствовать холод и одиночество.

Гермиона хотела ощущать чьи-то прикосновения. Хотела чувствовать себя в безопасности, пусть даже это было бы лишь иллюзией. Она так хотела этого...

Но не могла себе позволить.

Гермиона не собиралась предавать друзей. Гарри. Рона. Минерву. Джинни...

Она не могла предать саму себя.

— Не могу... Я не могу... — сказала девушка сквозь слезы, снова начав вырываться.

— Не причиняй себе вреда. Грейнджер, это приказ. Прекрати причинять себе вред, — жестко сказал Малфой.

Она продолжила попытки освободиться.

— Остановись, — почти прорычал он.

— Прекрати пытаться нанести себе физический вред, — его голос дрожал.

Гермиона почувствовала, как после слов Малфоя наручники на запястьях стали горячими. Обессиленно она пыталась высвободиться из его рук, сопротивляясь магии оков.

— Нет! — девушка продолжала плакать, чувствуя, как наручники лишают ее воли, делая тело податливым.

Она пошатнулась и упала на Малфоя. Он отпустил запястья Гермионы и обхватил ее плечи, словно ожидал, что она в любой момент может снова броситься к окну.

Девушка так и осталась стоять, опираясь на него, дрожа и тихо плача. Кровь стекала по ее лицу и капала с губ и подбородка на пол.

— Что ж... — начал он напряженным голосом. — Вижу, ты нашла способ обойти магию наручников.

Сквозь затуманенное сознание Гермиона не сразу поняла, что он был прав. Она нашла способ.

Рамки существовали только в ее голове. Ей приказывали не вредить себе, но не уточняли, имеются ли в виду физические увечья или вред, нанесённый психике. Так что, когда Гермиона испытывала достаточно сильные душевные муки, она была в состоянии обойти этот приказ. Когда ее сознание находилось в агонии, она не могла заставить его прекратить причинять ей боль. Таким образом, приказ переставал иметь смысл.

Гермиону всегда ограничивал только ее собственный ум.

Ее понимание приказов и являлось тем, что вгоняло ее в рамки. Суррогатным матерям было приказано не шуметь, и Гермиона думала, что ей не разрешается говорить, пока к ней не обратятся. Зная мстительный характер Малфоя, она считала, что он вкладывал в этот приказ именно такой смысл. Если бы она поняла его по-другому, как, например, запрет говорить громким голосом, девушка бы смогла разговаривать, пока Малфой бы не уточнил, что именно нельзя делать.

Магия наручников была направлена на подавление осознанного непослушания.

Когда Гермиона не думала, что нарушает запреты, или делала и говорила что-то без обдумывания, инстинктивно, она могла обойти магию наручников. Она просто не замечала этого.

— Думаю, и правда нашла, — сказала Гермиона тихо. Она отстранилась от Малфоя и выпрямилась.

Его руки соскользнули с ее плеч. Девушка почувствовала, как сжалось что-то внутри неё при потере контакта.

Малфой повернул ее лицо к себе и взмахом палочки заставил кровь исчезнуть. Затем наложил заклинание исцеления на то место, где была повреждена кожа. Голова Гермионы раскалывалась от боли.

— Почему сейчас? — спросил Малфой жестким голосом. — С чего вдруг понадобилось заходить так далеко именно сейчас?

Гермиона посмотрела на него. Их разделяло всего несколько сантиметров. Его серые глаза внимательно изучали ее лицо. Малфой явно принял отрезвляющее зелье – она чувствовала знакомый запах снадобья в его дыхании.

— А почему нет? — сказала она обреченным голосом. — У меня всегда было только два варианта: сбежать или умереть.

— Да, вот только это первый раз, когда тебе хватило решимости сделать что-то. Так почему сейчас, а не вчера, к примеру? Или в тот день, когда я уезжал во Францию?

Значит, Малфой все-таки заметил, что ее тело реагировало на его прикосновения против ее воли. Губы Гермионы дрогнули, и она отвернула от него своё лицо, прижавшись щекой к плечу.

«Не говори ему ничего. Он тебе не друг» — напоминала она себе.

— Ты ведь знаешь, что тебе необязательно отвечать, — добавил Малфой через несколько минут. — Однако я думал, что ты скорее предпочтешь признаться сама. Хотя у нас все равно запланирован очередной сеанс легилименции.

Гермиона сжала челюсти. Невольно она покосилась на свою кровать. Ей не хотелось снова лежать на ней перед Малфоем. Если он будет просматривать ее воспоминания, то увидит, насколько отчаянно одинокой она себя чувствовала. Насколько важным он стал для неё.

Если Гермиона просто ответит на его вопрос, то у неё хотя бы будет контроль над сказанным.

Девушка несколько раз открывала рот, не решаясь начать. Она чувствовала такой холод, что даже ее кожа болела. Она обняла себя, растирая руки.

— Думаю, что у меня начал развиваться стокгольмский синдром, — наконец тихо сказала Гермиона. — Это понятие из маггловской психологии. Один из побочных эффектов инстинкта самосохранения или защитного механизма психики. Думаю, так это можно назвать в магическом мире.

Она замолчала и взглянула на Малфоя. Он сохранял обычное холодное выражение лица, видимо, ожидая, что она продолжит объяснение. Гермиона отвернулась от него.

Малфой раздраженно вздохнул.

— Видимо, мы пойдём сложным путём. Прекрасно. Значит, снова легилименция.

Гермиона замерла и опустила плечи, словно защищаясь.