Следующие три дня прошли почти так же. Стол появлялся ровно в семь тридцать вечера. Гермиона подходила и ложилась животом на него за несколько минут до восьми. Малфой приходил, делал, что приказано, и уходил, не говоря ни слова.

Гермиона читала про себя стихи и старалась отвлечься как можно дольше. Все, что угодно, лишь бы не думать о том, что происходит с ее телом.

Ее там не было. Она лежала поперек стола, потому что устала. Девушка проводила пальцами по тонкой древесине. Возможно, это был дуб. Или грецкий орех.

Как только ей разрешалось покинуть стол, она забиралась в постель и молилась о приближении сна. Ей не позволяли мыться до следующего утра, Гермиона не хотела думать о жидкости между ног.

Она старалась вообще не думать о произошедшем. Не тогда, когда это уже случилось. И не позже. И не на следующее утро. Она просто... старалась не думать об этом.

Она ничего не могла с этим поделать.

Гермиона попыталась отодвинуть это в самый угол своего сознания. Увести разум как можно дальше от тела и оставить там.

Когда она проснулась утром пятого дня, ей захотелось плакать, она испытала такое облегчение, что все закончилось — по крайней мере, на время. Мертвое ощущение ужаса, поселившееся в ее животе, начало ослабевать.

Она встала и приняла ванну. Ритуально очищая каждый дюйм своего тела. Затем решительно встала перед дверью спальни.

Она собиралась выйти. Собиралась выйти из своей комнаты и хотя бы осмотреть остальные... четыре. Четыре другие комнаты по коридору.

Она была полна решимости изучить каждый дюйм и понять, сможет ли найти какое-нибудь потенциальное оружие, чтобы убить Малфоя.

За последние несколько дней Гермиона представляла себе его смерть множеством различных способов. Ею завладело огромное желание увидеть, как гаснет свет в его глазах. Она отдала бы все, чтобы вонзить клинок в его холодное сердце.

Она была готова согласиться на то, чтобы удушить или отравить его.

Кроме Волдеморта и Антонина Долохова, не было больше ни одной смерти, которой Гермиона теперь так страстно желала.

Долохов был ведущим разработчиком в отделе проклятий. Самые ужасные проклятия, которые возникали в ходе войны, были приписаны ему. Гермиона гадала, жив ли он, все еще изобретая новые способы убивать людей с мучительной медлительностью.

Теперь Долохов и Малфой были для неё на одной ступеньке. Гермиона не была уверена, кого из них хотела убить больше. Наверное, все-таки Долохова, предположила она. Даже, если бы количество тел было равным, по крайней мере, Малфой не был таким садистом.

Она распахнула дверь и вышла. Она не остановилась, чтобы закрыть ее за собой. Не дала себе времени замереть. Она бросилась по коридору в ближайшую комнату.

Когда дверь закрылась, Гермиона прислонилась головой к косяку и заставила себя дышать. Медленные глубокие вдохи. Воздух полностью опускался в нижнюю часть ее легких, а затем постепенно выходил на счет восемь.

Ее плечи дрожали, а пальцы подергивались. Она решительно повернулась, чтобы осмотреть комнату. Та была почти такой же, как у нее, но с двумя стульями и шезлонгом.

Девушка обернулась, запоминая детали. Когда она это сделала, то чуть не прокляла себя, увидев картину на стене. Это был голландский натюрморт. Стол с цветами и фруктами. Рядом со столешницей стояла ведьма с портрета в комнате Гермионы. Она наблюдала за девушкой со слегка вызывающим выражением лица.

Гермиона хотела бросить что-нибудь в картину, но сжала пальцы в кулаки и заставила себя не реагировать. Она медленно обошла комнату. Заглянула в шкаф. Под кровать. В ванную комнату.

Она скользнула за тяжелые зимние шторы и посмотрела на другую часть лабиринта живой изгороди.

Она проверила каждую половицу, но ни одна из них даже не скрипнула.

Конечно, это будет нелегко.

Она глубоко вздохнула и заставила себя медленно пройти в соседнюю комнату.

В ней было почти то же самое. Портрет следовал за ней и наблюдал, сидя на пикнике в стиле импрессионизма, устроенном на берегу реки. Изящно покусывая сыр и изучая Гермиону.

Третья комната была самой обнадеживающей. Не то чтобы в ней действительно было что-то хоть отдаленно полезное, но в ванной комнате был душ. Сердце Гермионы слегка подпрыгнуло. Ей до смерти хотелось принять душ.

Мытье волос в ванне было одной из бесчисленных вещей, которые она ненавидела в своей жизни. Когда девушка очнулась в лазарете Хогвартса после обморока, ее волосы и тело сполоснули водой, чтобы удалить многомесячную грязь. Она не могла вспомнить, когда в последний раз мыла голову как следует.

Гермиона прошла в соседнюю комнату. Она продолжала идти. Ее приступы паники казались слегка контролируемыми, когда девушка сосредоточилась на перемещении из комнаты в комнату. Заставляя себя медленно считать до четырех с каждым вдохом и выдохом.

В первую очередь ее беспокоил коридор. Необъятный, открытый, неведомый...

В комнатах она чувствовала себя лучше. В состоянии себя контролировать.

Она прошла через все незапертые комнаты в коридоре. Самой полезной вещью, что она нашла, была каминная кочерга, к которой Гермиона не могла прикоснуться.

Она вернулась в свою комнату и свернулась калачиком в кресле у окна.

Она чувствовала себя растерянной. И что ей оставалось делать?

Гермиона закрыла глаза.

Ее внутренности слегка сжались. Ей нужно было подобраться поближе к Малфою.

Он был ключом ко всему. До тех пор, пока он оставался тайной, она не могла предугадать, в каких направлениях он действовал неосторожно.

Он оказался дотошным. Все было тщательно продумано. Портрет в каждой комнате и ванной. Но никто не был идеальным. У каждого есть какая-то слабость, и она найдет слабость Малфоя, чтобы покончить с ним.

Безусловно, это будет игрой в кошки-мышки.

Любые слабости, которые она обнаружит, он быстро найдет в ее сознании. Если Гермиона ничего не узнает о нем и просто попытается быть непредсказуемой, он все равно найдет это в ее голове. Весь фокус в том, чтобы понять его достаточно хорошо, чтобы она могла двигаться быстрее, чем он мог остановить ее.

Но мысль о том, чтобы быть где-то рядом с ним, приводила ее в ужас.

Гермиона слабо зашипела сквозь зубы и свернулась калачиком. Одна только мысль о том, что она будет смотреть на Малфоя, заставляла колющее ощущение ужаса скользить по ее позвоночнику и скручиваться в пояснице.

Она уткнулась лицом в кресло.

Она сделает это.

Просто... пока не в состоянии.

Ей нужно было еще несколько дней, чтобы сориентироваться. Отделиться от последних пяти дней, которые она только что пережила.

Может быть, послезавтра.

Малфой не дал ей времени сориентироваться. Он вошел в ее комнату, когда она заканчивала обедать на следующий день, и Гермиона была так напугана, что чуть не закричала.

Он просто стоял, глядя на нее в течение нескольких секунд, пока она сжимала спинку стула и пытаясь не дрожать под его взглядом.

Почему он здесь оказался? Что он хотел? Неужели он снова собирается ее изнасиловать?

Ее пальцы продолжали дергаться, когда она пыталась успокоиться.

Его холодные бледные глаза скользили по ней, как будто он замечал каждую деталь. Что-то мелькнуло в них, когда он заметил, как судорожно сжимались ее руки. Но оно быстро растворилось в непоколебимой внимательной холодности.

Как гадюка за мгновение до броска.

— Ты не следуешь инструкциям, — сказал он, изучая ее в течение минуты.

Гермиона в недоумении уставилась на него.

Разве ей было запрещено ходить в другие комнаты? Никто не говорил ей, что она не может, он сказал, что ей разрешено выходить из своей комнаты. Она поняла, когда ее желудок скрутило узлом, — это, вероятно, было уловкой. Чтобы дать ему возможность наказать ее.

Гермиона почувствовала, как что-то застряло у нее в горле, когда попыталась проглотить свой ужас и перестать гадать, что он сделает.

— Ты должна выходить на улицу на час каждый день, — пояснил он, слегка скривив губы. — Судя по тому, что ты едва выходишь из своей комнаты, этот набор инструкций, очевидно, был проигнорирован. Я не позволю, чтобы твоя психическая неуравновешенность мешала мне служить моему Повелителю.

Он резко махнул рукой в сторону двери, потом остановился и снова оглядел ее.

— У тебя есть верхняя мантия?

Гермиона слабо покачала головой. Он поморщился и закатил глаза.

— Я полагаю, что позволить тебе развить обморожение будет квалифицироваться как пренебрежение своими обязанностями или пытка, — сказал он со вздохом. Малфой вытащил палочку и одним движением наколдовал тёплую темно-красную мантию, которую швырнул в неё.

— Пойдем! — он вышел из ее комнаты и направился по коридору.

Она машинально последовала за ним, когда он повел ее вниз по главной лестнице крыла и на большую мраморную веранду.

Гермиона ахнула, когда вышла на улицу и почувствовала ледяной ветер на своем лице. Она прикусила губу и попыталась успокоиться, стоя в дверях.

Он резко обернулся.

— Что? — спросил Малфой, его стальные глаза сузились.

— Я... не выходила на улицу с того дня, как умер Гарри, — сказала она слабым треснувшим голосом. — Я забыла, что такое ветер.

Он смотрел на нее несколько секунд, потом фыркнул и отвернулся.

— Один час. Иди, — сказал он, наколдовывая стул и вытаскивая из воздуха газету.

Глаза Гермионы тут же остановились на заголовках, которые она смогла разобрать. Девушка так изголодалась по информации, что это привлекло ее внимание острее, чем внезапное ощущение пребывания на улице.

«Программа по увеличению населения продолжается!» — кричали буквы заголовка.

Она почувствовала, как внутри у нее что-то сжимается, и отвернулась. Малфой заметил ее взгляд.

— Хочешь посмотреть? — спросил он медленным протяжным голосом, от которого у нее по коже побежали мурашки. Она услышала щелчок разворачивающейся газеты и, оглянувшись, увидела на обложке «Ежедневного пророка» себя, лежащую без сознания на больничной койке.

Гермиона в ужасе уставилась на это.

«Грязнокровка Поттера стала одной из первых суррогатов, выбранных Темным Лордом для увеличения магического населения» — гласило описание, помещенное под заголовком.

Малфой посмотрел на него с ухмылкой.

— Взгляни, меня тоже упомянули, — его рот искривился в тонкой злобной улыбке, а глаза заблестели, когда он указал на свою фотографию дальше в колонке. — На случай, если кто-нибудь во всем мире захочет точно знать, кто тебя трахает и где ты находишься.

Гермиона почувствовала, что ее сейчас вырвет в горшок с голубой елью у двери.

— Я считаю, это довольно очевидная ловушка, — со вздохом добавил Малфой, отворачиваясь от нее и откидываясь на спинку стула. Он со скучающим видом развернул газету. — С другой стороны, ваше Сопротивление никогда не отличалось умом. Более тонкий намёк, вероятно, ускользнет от них. Темный Лорд очень надеется, что если кто-то и остался в живых, они будут чувствовать себя морально обязанными прийти и спасти тебя, как это всегда любил делать Поттер.

Боже...

Весь мир знал, что Волдеморт превратил ее в секс-рабыню Малфоя для своей мерзкой программы. Ее использовали как приманку.

Гермиона отшатнулась, чувствуя слабость. Ей нужно было убраться подальше от Малфоя и его жестокости, пока ее разум не сломался. Она зажала рот рукой, спотыкаясь на гравийной дорожке.

— Если ты заблудишься в лабиринте живой изгороди, я пошлю своих собак, чтобы вытащить тебя оттуда. — Жесткий голос Малфоя, казалось, преследовал ее.

Она побежала.

Гермиона не бегала целую вечность, но в своей камере держалась вполне прилично: все эти прыжки и отжимания. Все, что она делала, чтобы отвлечься.

Ей нужно было отвлечься.

Она не могла думать. Ей нужно было двигаться, пока она больше не сможет.

Гермиона бросилась вниз по тропинке, пока та не перешла в переулок. Она помчалась вдаль по ней. Высокие изгороди вокруг нее казались удушающими.

Все вокруг душило ее.

Ее руки взметнулись вверх, и она расстегнула плащ, который дал ей Малфой. Девушка почувствовала, как ветер сорвал его.

Она скорее замерзнет.

Она бежала и бежала, пока живая изгородь не кончилась и дорога не пошла дальше через большие поля. Гермиона продолжала идти. Потому что если бы она остановилась, то начала бы думать. После этого она, вероятнее всего, заплакала бы. Она не могла плакать. До тех пор, пока она не придумает способ сбежать и не позволит оставшимся в живых членам Сопротивления попытаться спасти ее.

Боже.

Боже...

Наконец она остановилась.

Ее легкие были в огне. Пронзительная, жгучая потребность в кислороде ощущалась слишком остро. Все ее тело было скользким от пота, который быстро стал обжигающе холодным на ее коже. Ее бок пронзила резкая боль. Ее туфли были почти уничтожены. Юбка испорчена грязью.

Она стояла, тяжело дыша, и повернулась, чтобы посмотреть, где находится.

Поместье Малфоев казалось бесконечным. Серые холмы мертвой зимней травы и темные группы безлистных деревьев вдалеке — все это выделялось на фоне серого неба.

Казалось, будто весь цвет был удалён из этого мира. Кроме нее. Она стояла в ало-красном. Кровь на фоне монохрома.

Она прижала руки ко рту, продолжая задыхаться.

Когда ее грудь наконец перестала вздыматься, Гермиона постепенно осознала, насколько замерзла. Подул резкий ветер, насквозь пронзив ее через хрупкую одежду, которую она носила. Ее руки мгновенно побелели. Она чувствовала, как ее щеки и кончик носа медленно начинают болеть. Ледяное ощущение в пальцах ног начало подниматься вверх по ногам, когда вода впиталась в туфли и чулки.

Она обернулась и бросила взгляд в том направлении, откуда пришла. Вдалеке виднелись крохотные живые изгороди.

Несколько минут она прижимала ледяные руки к глазам. Пытаясь сообразить.

Ничего нового.