Сентябрь, 1941 года. Центральный научно-исследовательский авиационный госпиталь Красной Армии.

Вновь перед глазами «голубая» полоска береговой черты. Солнце ещё скрыто за облаками, а мы уже следуем огромной «этажеркой» на запад.

Ощущение, что я нахожусь не на больничной койке, а в кабине истребителя. Левая рука аккуратно лежит на рычаге управления двигателем. Я до мельчайших деталей ощущаю ребристую рукоятку. Затем пальцы уже для меня привычным движением переходят на «штурвальчик» управления триммерами.

Мозг с идеальной точностью воспроизводит все движения, а рубец на боку уже не беспокоит.

— Справа заходит!

— Вижу! Фокеры!

Задираю голову и вижу, как на меня пикирует немецкий истребитель. Это уже не мессер со своим «худым» силуэтом. Впереди у этого истребителя огромный капот, похожий на бочонок. Широкие консоли крыла, а законцовки и капот выкрашены в яркий жёлтый цвет. Почти как большая оса стремится меня ужалить.

И тут вокруг этого силуэта вспыхивают ослепительно-жёлтые огни, мерцающими вспышками. Ко мне потянулся сплошной огненный веер. А я только в этот момент начал уходить влево…

Удар, стук и глаза озарил яркий свет.

— Товарищи, доброе утро! Подъём! — прозвучал громкий женский голос.

Я открыл глаза и вновь очутился в темноте своей палаты. Помещение начало потихоньку наполняться звуками скрипящих кроватей. Из коридора отделения падал приглушённый свет.

— Товарищи лётчики, долго не разлёживаемся. На утренний туалет все. И не забываем, кого касается, про анализы, — продолжала громко говорить медсестра, идя по другим палатам.

— Петровна, ну дай поспать. Мне на фронт ехать уже сегодня, — призывал кто-то в соседней палате к «милосердию».

— Вот там и поспишь. Всё равно в новый полк поедешь. Быстро наполнили баночки! Я за вами не буду полдня потом бегать с лотком.

Начинался очередной день в госпитале. Я спокойно встал с кровати и потянулся. Боли в левом боку уже не было. Рубец затянулся, а ребро, как оказалось после обследования и рентгена, восстановилось. Тем не менее я старался следовать всем физиопроцедурам и с удовольствием посещал соответствующий кабинет.

В нашей палате интерьер был самым простым.

— Как всегда, не дали доспать подольше, — ворчал один из моих соседей.

Это был капитан Гаврилов, командир эскадрильи одного из полков на Юго-западном фронте. С первых дней он выглядел мрачным. Гаврилов прикрывал бомбёров в составе группы на ЛаГГ-3. Был сбит и сел на вынужденную в лесу. Последствия были налицо, а точнее, на лице.

Плексиглас разлетелся, и лицо осталось исполосовано шрамами. Ещё и руки постоянно дрожали.

Гаврилов встал с кровати, включил свет и пошёл к зеркалу, которое у нас висело у входа.

— Саня, ну ты чего⁈ — сощурился мой второй сосед, который ещё лежал в кровати, накрывшись одеялом.

Всеволод прыгнул из горящего Як-1. Всё вышло удачно, и даже оказался он недалеко от своих. Но тут немцы открыли артиллерийский огонь по квадрату, где Сева приземлился. По итогу, осколочные ранения и контузия.

— Уже и не уснёшь, а мне посмотреть надо, — огрызнулся Гаврилов и остановился у зеркала.

Сева встретился со мной взглядом и покачал головой. Вроде и спорить с Гавриловым не хочется, но характер у него всё равно непростой.

Капитан так каждое утро рассматривал своё лицо. Конечно, не каждый сможет принять своё лицо таким, как у Гаврилова, так что мы старались с Севой относиться к нему с пониманием.

Палата представляла собой просторное помещение с высокими потолками. Окна крест-накрест заклеены бумажными полосами от взрывной волны. Но сейчас они были плотно занавешены чёрными шторами для светомаскировки.

Вдоль стен стояли железные койки с панцирными сетками. Между кроватями были простые тумбочки.

Пока я заправлял постель, в палату проскочил ещё один наш сосед.

— Вух, успел, успел, — шептал вбежавший молодой паренёк, поправляя штаны своей фланелевой пижамы.

Это был наш главный «пахарь» Ростислав. Все его знали, как Ростик. С ним было всё гораздо проще. Когда он сел на вынужденную и взорвал свой Як-1, его пытались поймать немцы, но он ушёл. Правда получил осколочное ранение в самое «незащищённое место», а именно в ягодицу.

Но это не мешает ему ночью ходить в соседнее отделение.

— Опять? Слышь, Ростислав, ты доиграешься, — возмущался на него Гаврилов.

— Да тише, товарищ капитан. Я меру знаю. Одна ночь — одно посещение, — начал оправдываться Ростик и присел на свою кровать.

— Я тебе устрою. Комиссар пронюхает и поедешь отсюда с таким текстом в документах, что не отмоешься, — продолжал возмущаться Гаврилов.

— Вот насчёт помыться, да в баньке, да с квасом!

— Губу закатай, Ростик. В лучшем случае тётя Глаша тебя молочком в столовой отпоит, — сказал ему Всеволод, откидывая одеяло.

Выглядел Ростислав уставшим. Видно, что он явно «работал» всю ночь. На ноге был только один носок, а от него самого пахло сиренью — запахом дефицитного мыла.

Ростислав снял с себя рубаху и остался с голым торсом. Тут я и заметил красные полосы у него на спине. М-да, ночка у него выдалась «страстная».

— Сегодня в каком отделении был? — спросил я.

Ростик загадочно улыбнулся и наклонился ко мне с соседней койки.

— В кардиологии. Там эта… ну такая с… — показывал Ростислав на себе какого размера «отличительная черта» его ночной подруги.

— Бардак, — ворчал Гаврилов.

— Да ладно тебе. Когда ещё мне… перепадёт… ох, я спать, — широко зевнул Ростик и завалился на кровать, накрывшись одеялом.

После такого неоднозначного подъёма я пошёл в умывальную комнату. Она располагалась в самом конце длинного коридора нашего отделения Врачебно-лётной экспертизы.

Это было просторное помещение. Пол выложен мелкой плиткой, которая уже местами пошла сколами. Стены выкрашены синей краской, а верхняя часть и потолок побелены. Вдоль главной стены тянулся ряд массивных раковин с латунными кранами-«гусаками». Горячая вода была редкостью, поэтому все в отделении «закалялись».

— Андрюха, пристраивайся справа, — махнул мне Сева, и я подошёл к свободному крану.

Умывальник быстро наполнялся людьми и специфическим армейским запахом. Это была смесь хлорки, хозяйственного мыла, мятного аромата зубного порошка и табачного дыма. В дальнем углу у открытого окна двое ребят курили, обсуждая последние новости.

— Вчера с одним разговаривал с «пешек». Их самолёты Пе-2 убрали из-под Смоленска. С Тройкино тоже 139-й полк перебазировали… — рассказывал один из них, затягиваясь папиросой.

— А так вообще, как обстановка? Я позавчера сюда попал, 19 сентября, — говорил ему другой лётчик.

— Да пока затишье. Окопы все копают. Надо быстрее выписываться и в полк. А то так и отправят куда-нибудь на эвакуацию и не успею к своим, — качал головой первый участник беседы.

Услышав номер своего полка, я быстро сплюнул зубной порошок, смыл с себя его остатки и повернулся к парням.

— Подскажи, а куда 139-й полк уехал? — спросил я.

Надо было узнать, где теперь находятся мои однополчане, чтобы можно было потом к ним уехать после выписки.

— Да я так тебе не скажу. В Кубинку, скорее всего. Я слышал, что по Тройкино удар был. Там почти не осталось техники.

Значит, один налёт всё же получился у немцев и они ударили по нашему аэродрому. Если так, могут быть потери среди моих однополчан, чего совсем не хочется.

— Ладно, спасибо, — поблагодарил я за информацию.

Пока что всё происходит, как и было в моей реальности. Сейчас небольшая пауза на фронте, которую немцы могут использовать для переброски войск.

Закончив с умыванием и сходив на завтрак, я отправился через час на физиотерапию. Для меня это самый интересный этап моего пребывания в госпитале.

Пока я шёл по коридорам ЦНИАГ, смог уловить различного рода информацию от больных. Повсюду можно было встреть хромых, перебинтованных и совсем не ходячих раненых, которые обсуждают последние сводки Совинформбюро и, конечно же, слухи.

Вот и сейчас я встретил пару ходячих пациентов, которые скучковались у заклеенного крестом окна.

— Ходят слухи, что Киев оставили.

— Ты уверен? Никто ж ничего не написал ещё.

— Да разве такое напишут. Вон вчера привезли одного с Юго-западного фронта. Всю ночь бредил в палате про окружение и всё такое. Его на Украине сбили, но смогли эвакуировать.

Я прошёл ещё дальше и стал свидетелем другого спора у лестничного пролёта. Причём один из ребят настолько сильно обсуждал новые идеи в тактике, что не сдерживал слюни.

— Ты пойми, у нового «мессера» мотор другой. Он на вертикали от нашего «ишака» уходит, как от стоячего! Пока ты за ним нос задерёшь, он уже сверху падает.

— Так не лезь с ним на вертикаль, — хрипел другой лётчик с обожжённым лицом.

Чуть дальше, у самой двери кабинета физиотерапии, шептались о самом страшном для любого лётчика — о медицинской комиссии.

— Смирнова из третьей палаты вчистую списали, — рассказывал один из лётчиков, затравленно оглядываясь.

— А что у него было?

— Что-то с глазным нервом. Просился хоть на тихоходы, на У-2, а комиссия ни в какую.

Что верно, то верно! Именно докторов во все времена боялись лётчики больше, чем самого противника.

В кабинет лечебной физкультуры я пришёл в своих больничных фланелевых брюках от пижамы и мягких суконных тапочках. Здесь уже занималось несколько человек, а мне необходимо было дождаться своего инструктора по физиотерапии. И через секунду я её увидел.

Моего инструктора звали Екатерина, и до войны она была студенткой Института физкультуры. Она мне приветливо улыбнулась и поправила одну из прядей волос, выбившуюся из-под медицинской косынки.

На ней был накрахмаленный до хруста белый халат, перехваченный на талии широким поясом, а волосы строго убраны под белую медицинскую косынку.

— Доброе утро! Как мы сегодня себя чувствуем? — спросила девушка, подойдя ближе.

— Нормально. Я бы себя уже освободил от всех занятий, — улыбнулся я девушке.

Екатерина смутилась и поправила свой накрахмаленный белый халат. В её серых глазах взыграли огоньки, и она показала мне на кушетку.

— Начнём с растяжения. Можете снимать верх, — ответила Екатерина.

Я начал раздеваться, чем сразу привлёк внимание других девушек-инструкторов. Две другие медсестры, помогавшие раненым с эспандерами, невольно обернулись. Из взгляды приковал левый бок. Там от подмышки и вниз уходил рваный рубец.

— На вас так смотрят, Андрей Николаевич. Не смущает подобное внимание? — спросила Катя.

— Как говорится можно смотреть, но руками не трогать, — улыбнулся я.

Только Катя слегка хихикнула, как дверь в кабинет открылась. На пороге показался никто иной, как военный комиссар госпиталя — старший батальонный комиссар Дунько.

— На меня внимание не обращайте. Я пришёл с партийным поручением к… а вот и вы, Андрей Николаевич! — воскликнул Дунько.

И чем же я мог понадобиться комиссару?