Моросил дождь, но – странное дело – при этом светило яркое солнце, подсвечивая быстро плывущие по небу облака. Рассматривая их, маленькая Изабель сидела, прижавшись ладошками к оконному стеклу в ожидании, когда можно будет пойти погулять в сад. Там, под могучей дубовой кроной, ждали качели – лучшее развлечение, какое только можно представить. Сама мысль о том, что скоро она сможет вновь покататься, внушала радость. А если к тому моменту вернется мама и поможет раскачаться, это ведь еще лучше! Тогда качели взлетят так высоко, что можно будет достать ногами до веток! Сама Изабель так кататься еще не умела, боялась.
В какой-то момент взгляд девочки привлекла быстро движущаяся к особняку темная фигура. Мужчина, облаченный в униформу, без зонта, но в высокой смешной шляпе, никогда прежде здесь не появлялся. Дежуривший в холле придверник поспешил впустить пришедшего.
– Найджел Маккей, инспектор полиции. – Незнакомец предъявил удостоверение, а после попросил срочно позвать герцога.
Вызывать отца вот так, без приглашения и с порога, никто не имел полномочий. Напротив, это он вызывал других, назначал встречи, и это его дожидались пришедшие. Никак иначе.
Инспектор выглядел обеспокоенным. Его лицо было мокрым от дождя, с носа капала вода, но, похоже, его это не волновало. На девочку он не обратил никакого внимания. Обычное дело: в этом доме Изабель не замечали гораздо чаще, чем замечали. Инспектор нервно крутил в руках свою шляпу, рассматривая новый семейный портрет супругов Дайер. Легкий запах масляной краски все еще витал в воздухе.
Предчувствуя неладное, девочка сползла с козетки[3] и спряталась под журнальный столик.
Вскоре явился отец. Инспектор тянуть не стал.
– Господин Дайер, примите мои глубочайшие соболезнования. Ваша жена, леди Гортензия, и ее камеристка около часа назад были обнаружены мертвыми. Мы предпринимаем все возможное, чтобы…
– Как это произошло? – Голос Ричарда Дайера не дрогнул.
– Их нашли на пересечении Лютьен-парка и площади Мира обескровленными.
– Полагаете, это сотворил вилах?
– Нет, сэр, исключено. Вилахи питаются мясом, рвут плоть клыками, а когтями оставляют глубокие порезы. Да и в город зараженные ликантропией забрести незамеченными никак не смогли бы. В случае с вашей супругой и камеристкой не обнаружено следов борьбы. Все указывает на то, что их убили быстро, а кровь использовали в темном ритуале. Мы располагаем сведениями о неких культах…
– Культах? – прервал герцог уже повышенным тоном. – А вы не думали, что обескровливание свойственно вампирам?
– Сэр, вампиров не существует, – проговорил инспектор как нечто само собой разумеющееся. – Это лишь твари из легенд, не более.
– Народ на севере с вами не согласится. Взять хотя бы Навкар. Бывали там?
– Нет, сэр. Не бывал. Я всю жизнь провел в Раканте.
– Тогда и говорите, что вампиров нет в Раканте. Однако рано или поздно они доберутся и до столицы. Попомните мои слова.
Они продолжили разговор, но Изабель больше не слушала. Отползла к окну, спряталась за шторой и долго-долго щипала себя за руку. Ей казалось, что все не взаправду. Дождь и солнце, инспектор в нелепой шляпе, известие о маминой смерти. Такого просто не может быть. Это какой-то страшный сон, вот только почему-то он никак не заканчивался.
Прошло несколько часов, прежде чем Изабель поняла: это реальность. Мамы больше нет, ее лишило жизни какое-то чудовище. И не важно, какое именно: приверженец культа, оборотень или вампир из древних сказаний.
Маму убили, чтобы забрать ее кровь. Как будто она была не человеком, а какой-нибудь скотиной на ферме или глупой курицей, которой отрезать голову – пара пустяков, никто и слезинки не прольет. Изабель часто видела, как кухарки обезглавливают домашнюю птицу, ошпаривают ее, выщипывают перья и потрошат. Когда-то это казалось ужасным, но Изабель объяснили: для выживания люди вынуждены делать подобные вещи, так устроена природа. Сильный убивает слабого.
До сих пор казалось, что их семья и есть сила. Все указывало на это. Изабель понимала, что растет в необычной семье и ее отец далеко не обычный человек. Он влиятельный, уважаемый, важный. Что это, если не сила? Казалось, он защитит каждого члена семьи, что бы ни случилось.
И вот мамы не стало. Убийца не побоялся ни правосудия, ни гнева герцога, ни ада… Он возомнил, что останется безнаказанным. Так что же за ужасный демон разгуливал по столице?
Мамы больше нет… Однако Изабель ни в коем случае нельзя выказывать свою осведомленность, свою скорбь, пока сам отец не посвятит в эту трагедию. Изабель должна стереть с лица слезы и вести себя как обычно. Не скулить и не плакать. Но как бы она ни старалась, вести себя как обычно не получалось. И качели в саду на долгие, долгие годы остались пустыми.
Хлеб так вкусно пах, что Изабель не удержалась и потянулась к корзинке. Двумя пальчиками она отщипнула крошечный кусочек, вот только это действие не осталось без внимания отца. Он ударил кулаком по столу так, что посуда подпрыгнула. Испуганная девочка тут же выронила хлебный кусочек и сжалась при виде грозного лица, боясь наказания.
После смерти матери отец сильно изменился. Раньше он стремился проводить свободное время с детьми, проявлял родительскую ласку, а теперь Изабель совсем перестала его узнавать. С каждым днем он становился озлобленней и строже, а Изабель – отчужденней. Образ прежнего заботливого отца часто всплывал в памяти девочки, но такие воспоминания причиняли слишком много боли, поэтому она их отгоняла. Отчего-то Изабель казалось, что она сама виновата в том, кем стал отец. Что на него повлиял не только мамин уход, но и она, глупая недотепа, стала причиной его постоянного расстройства и разочарования.
– Изабель! – прогремел он. – Я ведь предупреждал: ты не должна притрагиваться к пище, пока не вознесешь молитвы Господу Богу нашему! Напрашиваешься на порку?!
Никогда прежде он не поднимал на нее руку, но частенько грозился отлупить. К тому же регулярными порками он воспитывал Александра, ее старшего брата. Но тот ведь пререкался, бунтарствовал, отстаивал какие-то свои взгляды.
А у Изабель своих взглядов не было. От страха перед отцом она старалась быть послушной настолько, насколько вообще способен ребенок. Она подчинялась беспрекословно, беря пример с кланяющихся слуг, которые никогда-никогда не перечили и не возражали. Поэтому ей так и не довелось узнать, что же такое порка.
Но сегодня голод помутнил ее разум. И теперь девочка едва не плакала, искренне сожалея, что не совладала с собой из-за пустого желудка. Позорнее причины, наверное, придумать нельзя. Ей было так невыносимо стыдно, как никогда прежде. На фоне этого неимоверного позора голод сразу отступил, а щеки вспыхнули.
– Как ты смеешь гневить Господа, дочь?! Знаешь, что происходит с душами таких неблагодарных детей, как ты? Они низвергаются в ад, в пучину непроходящего голода и сожаления за былую недальновидность! Они страдают в огне, и пытки их вечны, поскольку вечна душа человеческая, где бы она ни оказалась! На протяжении всей жизни дьявол внушает нам пагубные желания и мысли… Он играет нашими судьбами, но мы обязаны помнить слово Божее! Так, как ты сейчас набросилась на пищу, кидаются только неразумные звери! Стыдись же! Стыдись сего нетерпения, иначе Господь обрушит на тебя гнев свой и лишит всякой пищи! Живя в тепле и в достатке, ты совершенно того не ценишь! Тебе невдомек, сколь многие голодают за стенами этого дома! Сколь многие прозябают в вонючих застенках или бродят неприкаянные с протянутой рукой, уповая на чью-то милость! А милости нет! На нее способен только Господь, если мы того заслуживаем! Очнись же от неги, Изабель! И опасайся искушений дьявола! Ты должна быть благочестивой, кроткой, богобоязненной! Смиренной! Только так можешь надеяться на спасение своей души!
Девочка тряслась под его натиском. Тирада никак не прекращалась. Изабель не могла отвести взгляд от его багрового, искаженного гневом лица, а когда он наконец закончил, то скосила глаза на оставленный хлебный кусочек. Кусочек, несоизмеримо крохотный по сравнению с вечными муками в аду. Господь был строг. Даже строже папы.
– Ты все уяснила, дочь?!
Ей было очень страшно, но это нормально: отцовского гнева боялись все. Время от времени до нее доносились взрослые разговоры, и, хотя Изабель не понимала всех тонкостей, она все же догадывалась, что власть герцога неоспорима и приравнивается чуть ли не к королевской.
«Почти король», – так думала она об отце.
В некотором смысле это внушало спокойствие. Значит, папу не посадят в тюрьму, не казнят, не отправят воевать или сражаться с вилахами. Всю тяжелую или опасную работу делали другие, и это служило самым лучшим утешением девочке, которая больше всего боялась стать сиротой. Особенно после смерти матери.
Ей стоило радоваться, что отец все еще рядом, что он не бросил их с братом и заботится об их воспитании.
Отвечая кивком на вопрос отца, Изабель подавляла нарастающее желание расплакаться. Только теперь, когда все стихло, слезы стали проситься наружу, а к горлу подступил болезненный ком. Но даже если предательские соленые капельки начнут катиться по щекам, она их просто сморгнет. Не разрешит себе большего. Она давно воспитывала это в себе. Изабель будет тихой и кроткой, как завещал отец. Ведь он желает своим детям только добра. Он прав во всем. Он взрослый, носит медали и титул. Ему виднее.
С того самого момента Изабель пообещала себе никогда не гневить Господа. Никогда, никогда, никогда.
В тот день, когда Арданею потрясло нашествие вампиров, это не стало новостью ни для герцога Дайера, ни для его приближенных, ни для самой Изабель. Отец давно предупреждал об этом. Более того, он готовился отразить атаку, собирая вокруг себя ярых сторонников, тайно наращивая силу, укрепляя охрану поместья и обсуждая вероятное вторжение на собраниях.
Но несмотря на его заверения в безопасности дома, Изабель все же боялась и теперь молилась Господу куда усерднее. В своих молитвах она просила о быстрой смерти, уж если суждено пасть от рук нечисти. И самое главное: ни в коем случае не обращаться в такого же хладного монстра, одержимого кровью. Ведь вампиры отдают дьяволу свою бессмертную душу в обмен на бессмертное тело. Им не замолить грехи и не попасть в загробный мир, а земная жизнь обернется их величайшей мукой.
За несколько часов фамильный особняк Дайер превратился в проходной двор. Новости, которые доносились до девочки, ужасали. Некогда могучее королевство тонуло в крови. Людей массово обращали в вампиров, чтобы те задавили численностью.
Всякое оружие оказалось бесполезно. Сколь тяжела ни была рана, нечисть вставала и неудержимо двигалась дальше. Ни одну деревню, пролегающую на пути бессмертного войска, не удалось отбить. А старый король… не предпринимал ничего. Он просто заперся у себя в крепости и трусливо ждал исхода кровавого безумия. Когда же вампиры добрались до Раканты, на короля больше никто не надеялся. Началась паника. Каждый был сам за себя, и каждый спасался как мог.
И вот теперь звуки выстрелов раздавались в поместье Дайер. К полудню запертая в своей спальне Изабель прочитала все молитвы, какие знала, но ни одна не принесла успокоения. Чтобы унять тревогу, девочка подошла к полке с куклами и взяла ту, которую дарила когда-то мама.
Мама. Мамочка. Бедная, несчастная мамочка, убитая вампиром задолго до того, как те себя раскрыли. Что же будет теперь? И как жить дальше, если вдруг Изабель сможет избежать гибели? Впрочем, она в этом сильно сомневалась. Ей больше нравилось думать о том, что она попадет в рай и наконец-то встретится с мамой, и та сразу обнимет ее, приласкает, погладит по голове. Изабель так сильно скучала и так отчаянно нуждалась в ее любви, в ее нежности, в ее поддержке. С маминым уходом девочка ничего подобного не получала. Конечно, Александр ее тоже любил, был заботлив и добр, но разве может братская любовь соперничать с материнской? А отец… про него и говорить нечего. Всегда требователен, всегда отстранен, всегда занят. У него всегда находились вещи поважнее, на фоне которых Изабель важной не была вовсе.
Взяв с тумбочки щетку, девочка присела на кровать и принялась расчесывать кукле золотистые волосы. Это отвлекало. Ровно до тех пор, пока в спальню не ворвался отец. Секундное облегчение, что его дочь в спокойствии и здравии, сменилось бурей.
– Чем ты занята, Изабель?! – рявкнул он, выхватывая из ее рук куклу. – В такое-то время?! Тебе уже одиннадцать, а все с игрушками возишься! Стыдоба! Неужели еще не дошло: нужно молиться все свободное время! Каждую секунду! Лишь на Господа мы все уповаем, окруженные демонами!
– Я молилась! – попробовала оправдаться Изабель, но отец раздраженно взмахнул рукой.
– Больше никаких кукол, – отчеканил он каждое слово. – Детство закончилось. Если Господь решит вмешаться, если мы чудом переживем нападение упырей, я возьму твое воспитание под особый контроль. Но об этом – позже. А теперь поднимайся, мы идем пережидать в погреба.
С этими словами он отбросил куклу в угол. Изабель было больно это видеть: она сама никогда не швырялась куклами, она их берегла, сдувала с них пылинки. Те были не просто игрушками, а памятью о маме. Как отец не может этого понять? Как может топтать ее светлую память?
Хотелось броситься к кукле, поднять ее, отряхнуть. Но вместо этого, понурив голову, Изабель покорно поплелась за отцом. Даже не всхлипнула. Оставаться в живых не особенно и хотелось. Мир давно не казался приятным местом, а после маминой смерти жизнь стала невыносимой.
Было ли у нее то самое детство, об окончании которого сейчас возвестил отец? Сложно сказать. Ведь ей каждый день приходилось глотать слезы и душить чувства молитвами, на которые никогда никто не отвечал. И если в существовании вампиров отец не ошибся, то в существовании Бога Изабель нет-нет да сомневалась.
Что до отца… он сдержал свое слово, как и всегда. В последний раз Изабель видела своих красивых нарядных кукол, когда те полыхали в огне растопленного камина.
Как только восстание вампиров подавили, герцог вызвал Изабель в свой кабинет. Та сильно удивилась, ведь ранее ей было запрещено приближаться к этому месту. Кабинет всецело принадлежал взрослым: там обсуждались важные вопросы и хранились не менее важные документы. Теперь же настала пора войти в кабинет герцога уж если не наравне с остальными, то хотя бы уже не в качестве ребенка.
Как и ожидалось, убранство помещения сообщало о строгости владельца. Мебель сплошь черного цвета без каких-либо декоративных излишеств, лишь карта Арданеи на пустой, выкрашенной в серый стене. Без обрамления штор широкие окна смотрелись тоскливо.
Отец сидел в кожаном кресле и изучал какой-то документ. Едва Изабель вошла и поклонилась, он отложил лист бумаги, приглашая дочь сесть напротив, а затем сразу перешел к делу:
– Король Генворт окончательно обезумел, как мы и боялись. Он все-таки заключил мир с вампирским лордом. В чем выгода старика, не сложно догадаться: кровь упырей продлевает людям жизнь. На последнем приеме монарх выглядел так, словно ему вновь сорок. Только разум остался прежним.
– А что же совет? Неужели он поддерживает решение короля? – спросила Изабель в надежде услышать обратное. Поверить в то, что люди у власти хотят союза с высшими хищниками, было невозможно. А значит, революции не миновать. Безумный король должен быть свергнут с престола.
– Совет поддержал короля единогласно, – ошеломил отец. Между его сдвинутыми бровями залегла глубокая морщинка. – Однако эта поддержка лишь показная. На деле все может быть иначе. В конце концов, я тоже выразил абсолютное подчинение короне. Кто-то точно так же ведет двойную игру, а кто-то просто боится за собственную жизнь, ведь старый монарх не терпит возражений. Результаты голосования вовсе не означают, что каждый член совета действительно согласен с такой политикой или будет согласен в дальнейшем. Мои сторонники прощупывают почву.
Он задумчиво потер подбородок, внимательно глядя на дочь. К сути разговора, очевидно, они еще не подошли, так что Изабель в волнении ждала продолжения. Кресло, в котором оказалась одиннадцатилетняя девочка, было ей явно не по размеру. И, утопая в нем, Изабель понимала: та ноша, что намеревался взвалить на нее отец, точно так же не будет детской.
Шумно вдохнув и тяжело выдохнув, Ричард Дайер придвинул к себе документ и постучал по нему пальцами.
– В числе прочих договоренностей король подписал указ о мезальянсах[4], согласно которому ты, Изабель, достигнув совершеннолетия, станешь женой вампира. – От услышанного нутро девушки похолодело. – Но это еще не худшее.
– Что может быть хуже, отец?! – Изабель вскинула подбородок. Дышать становилось сложнее, тугой корсет, который она теперь вынуждена была носить, болезненно сдавливал ребра.
– Страшнее всего то, что сразу после заключения брака тебя обратят.
В висках загудело, и Изабель показалось, что она ослышалась.
– Обратят? В одного из… них?
– Такова воля безумного короля, – сухо подтвердил герцог и тут же прибавил: – Конечно, я не могу этого допустить. У меня достаточно сторонников и ресурсов, чтобы предотвратить беду, а потому я не стану сидеть сложа руки. Но и ты тоже не станешь. Сообща мы должны предусмотреть любые варианты развития событий, быть во всеоружии. И на тебя у меня особые планы, дочь. Ничуть не менее значимые, чем на Александра.
В потухшем голосе Изабель послышалась обреченность:
– Что я должна сделать?
– Для начала станешь тренироваться наравне с братом, – бескомпромиссно ответил он. – Научишься владеть оружием, укрепишь тело, выработаешь ловкость и выносливость. Готовься к тому, что легко не будет. Ты родилась женщиной, но ты Дайер, и поступки тебе суждено совершать мужские – действовать во имя рода и человечества; взращивать в себе рыцарское благородство. Пока остается хотя бы один вампир, способный плодить себе подобных, твоя жизнь будет проходить в лишениях. У тебя не будет ни семьи, ни детей. Иначе тебе же придется смотреть, как они погибают или обращаются в упырей, ослепленных жаждой крови. Пусть ты повзрослеешь и расцветешь, но тебя минуют те глупости, которые занимают твоих ровесниц. Выбрось из головы наивные грезы. Настало время заняться по-настоящему серьезными вещами. Отныне ты, дочь, будешь посвящена во все дела Ордена.
– Ордена? – От охватившего беспокойства Изабель даже не замечала, как ногтями до красноты расчесала себе все пальцы.
– Ордена охотников на вампиров, который я основал. Имя его – «Длань Бога».
– Король, конечно, не в курсе, – Изабель не спрашивала.
Герцог кивнул.
– Мы действуем в строжайшей секретности. С нами ты будешь владеть всей доступной информацией, чтобы однажды подобраться к самому влиятельному вампиру из возможных и затем уничтожить его.
– Но как уничтожить бессмертного? Разве это возможно?
– Мы только начали их изучать, но уже знаем: они уязвимы. Предстоит немало экспериментов, прежде чем мы отыщем наиболее действенный способ, и ты об этом узнаешь из первых рук.
– Я должна убить будущего супруга?
– Возможно, его, а возможно, кого-то покрупнее. Все решат обстоятельства и то, как близко ты сумеешь подобраться к вампирской элите. Быть может, от твоей руки падет сам лорд Лерой. Но для этого нам нужно поддерживать идеальную репутацию сторонников короля. Во всем ему потакать, кивать, соглашаться и быть предельно осторожными. Расчетливыми. Хитрыми. Мы всегда должны быть на шаг впереди, Изабель. Вот чему тебе предстоит обучиться.
Собрание Ордена было в разгаре, когда в дверь настойчиво постучали. Все присутствующие, включая Изабель, с тревогой переглянулись. Прервать собрание было позволено лишь в случае крайней необходимости.
– Что стряслось?! – спросил герцог Дайер, взирая на открывшего дверь охранника.
– Ваша Милость, мы только что схватили вампира, который направлялся сюда, как он утверждает, с мирными целями. Он хочет говорить с вами, сэр.
– Вот как? – Герцог приподнял бровь. – В таком случае ведите его сюда. В наручниках и кандалах, разумеется.
Вскоре охранники ввели незваного гостя и усадили в одно из дальних кресел, для верности привязав вампира еще и к нему. Тот выглядел спокойным и уверенным.
– Меня зовут Редар Грейг, – представился он, держа гордую осанку. – И я прибыл, чтобы служить вам.
Вежливо улыбнувшись, заинтригованный герцог откинулся на спинку кресла, изучая выражение лица Редара.
– Не припомню, чтобы просил короля прислать мне в подчинение бессмертного. – Улыбка Ричарда Дайера стала шире. – Мы привыкли справляться сами, знаете ли.
– Поверьте: знаю, – не менее уверенно сказал Редар и тоже улыбнулся. – Знаю, что вы все, – он окинул взором собравшихся, – принадлежите к крупнейшему Ордену охотников.
Герцог громко рассмеялся.
– К Ордену охотников? – сквозь смех проговорил он, кончиком пальца утирая несуществующую слезу. – Право, насмешили! Большей чепухи я в жизни не слыхал!
– Я пришел не обвинять вас и не шантажировать, – Редар повысил голос, призывая прислушаться. – Меня снабдил сведениями канцлер Теодор Джеймс Паркер, и за свой длинный язык он был убит. Я казнил его ради вас и ради процветания «Длани Бога». И по вашему приказу я сделаю то же самое с другими предателями.
Лицо Ричарда Дайера посуровело.
– Вампир, который желает служить охотникам? Мне определенно нужны объяснения.
– Все просто. Мне дорога моя жизнь, а лорд Лерой намерен меня убить. Я устал скитаться по дремучим лесам, устал прятаться в глубинах пещер и лежать на дне морских впадин. Это не жизнь. Так что, многоуважаемый герцог, я жажду убить лорда Лероя не меньше вашего. И я готов на все, чтобы это случилось как можно скорее. В обмен на мое содействие я лишь прошу вас об укрытии.
Повисла тишина. Никто не смел вмешиваться в диалог двух сторон. Оставалось лишь ждать вердикта герцога.
– Что ж, я готов предоставить вам убежище, Редар Грейг, – наконец изрек он, чем изумил половину собравшихся. – Не думайте, что Орден когда-либо отпустит вас на свободу. Не думайте, что когда-нибудь сможете освободиться от наручников и от кандалов. Предупреждаю сразу: этого не случится по той лишь причине, что вы – вампир, а мы – люди. Однако, до тех пор пока вы будете полезны Ордену, вашей жизни ничто не угрожает. Мы не выдадим вас лорду Лерою и не убьем сами. В этом можете не сомневаться. Даю слово.
Время шло, а нестареющий безумный король все так же сидел на троне. То была единственная стабильная мера в быстро меняющемся укладе. Теперь даже королевская гвардия практически целиком состояла из вампиров. Подумать только: за миропорядком следят прирожденные убийцы! Неслыханно! Однако выражать несогласие стало опасно. Королю Генворту всюду мерещились предатели и заговорщики, поэтому всякий, кто ему перечил, отправлялся в тюрьму или на плаху. Он не щадил даже сыновей.
Никогда прежде общество не казалось столь разрозненным. Скандалы вспыхивали внутри семей, соседи доносили на соседей, а родители боялись за жизнь детей, точно в военное время. И хотя пушки не грохотали, то, что происходило внутри Арданеи, назвать миром никак было нельзя.
Вампиры превратились в новую элиту: внушали животный страх, обитали в роскошных особняках, пользовались почетом и привилегиями знати. Безумный король потакал им и их лорду, в то время как гонения на «провинившийся» народ не прекращались. Апофеозом его безумия стало то, что своим высшим военачальником и защитником король назначил вампира, наделив того наивысшими после себя полномочиями.
Верховный протектор Кайрон Гесс меньше чем через год силой подавил все очаги сопротивления. От его руки пали тысячи охотников, а в народе Гесса прозвали палачом.
В некотором роде он был даже опаснее вампирского лорда, ведь тот правил одними только вампирами. А Гесс, будучи и правой рукой лорда, и правой рукой короля, одинаково правил и вампирами, и людьми. Он по своей воле мог казнить и тех и других, чем внушал абсолютный ужас. «Опаснейший из вампиров» и «цель номер один» – так говорили о протекторе в последнем Ордене охотников.
Спустя шесть лет с момента основания «Длань Бога» разрослась до колоссальных масштабов. За это время король так и не понял, что главный его предатель стоит с ним плечом к плечу. Король по-прежнему видел в герцоге Дайере того, кто его по-настоящему понимает, того, кто всегда займет его сторону и окажет поддержку.
А между тем в подвалах поместья Дайер велись чудовищные эксперименты. Отловленных безродных вампиров, коих после битвы при Громовом Утесе все еще оставалось немало, охотники с упоением испытывали на прочность. Выискивая идеальные способы убийства, вампиров ежедневно пытали. Когда же силы упыря были на исходе, его поили кровью и на некоторое время оставляли в покое, дожидаясь восстановления. Каждый пленный вампир «почти умирал» от пыток, а затем возрождался только для того, чтобы вновь «почти умереть».
Под предлогом обучения Изабель заставляли смотреть на все это. Поначалу ей было противно и страшно, она ловила себя на том, что испытывает жалость к измученным пленникам. Даже когда они, скованные цепями и ослепленные жаждой крови, чуяли ее запах, бросались и скалились, обливаясь слюной. Изабель помнила, что все, чего жаждут эти вампиры, – съесть ее, как когда-то съели ее мать. И все же… в ее нежном девичьем сердце еще долгое время жило сострадание к судьбам тех, кому не посчастливилось обрести бессмертие.
Однако изо дня в день отец настойчиво повторял:
– Это не люди, Изабель! За привычной человеческой оболочкой ты не отыщешь ничего, что присуще нам! Поэтому не отворачивайся, а смотри и привыкай! Варианта лишь два: вампиры будут страдать, пока не передохнут, либо мы поработим их прежде, чем они поработят нас! Потому что солнце должно принадлежать только живым!
Ранним утром, сразу после визита почтальона, Ричард Дайер вызвал Изабель в свой кабинет, чтобы пообщаться с глазу на глаз. На отполированном до блеска столе лежало одно-единственное раскрытое письмо, о содержании которого и пошла речь.
– Эдмунд Томпкин добивается официальной помолвки на «Черно-белом маскараде», – в интонации обычно сдержанного герцога звенели нервы. – Слишком рано. Нам нужно отсрочить этот момент. Орден еще не готов выступать.
– Но ведь маскарад уже завтра! – без надобности напомнила потрясенная Изабель. Ранее действовала договоренность, что помолвка с вампиром состоится, когда она достигнет совершеннолетия. Девушка полагала, что в ее распоряжении еще целый год. Целый год на то, чтобы выстроить с помощью отца выигрышную стратегию и убить жениха. А что теперь? Куда ей деваться? Все намеченные планы рухнули в одночасье. – Времени почти не осталось! Каким образом я теперь отсрочу помолвку, если Томпкин настаивает? Если обращается напрямую к вам, отец, зная, что вы во всем поддерживаете короля и ратуете за весь вампирский род? Похоже, наша двойная игра зашла в тупик!
Перед глазами Изабель тотчас пронеслись ужасные картины: она в подвенечном платье становится женой вампира, а после прямо там, в соборе, ее кладут на алтарь и обращают в неоната, высасывая из нее жизнь и разрывая все связи с ее несчастной, обреченной душой…
– Отставить истерику, дочь! Я уже все решил. А потому завтра при многочисленных свидетелях ты закатишь скандал.
Изабель несколько раз непонимающе моргнула:
– Прямо на балу?
– Прямо на балу, – твердил герцог.
– Но под каким предлогом, если я не должна выдавать наше отношение к вампирам?
– Ты воспротивишься неравному браку. Отвергай ухаживания Томпкина, откажись с ним танцевать, подними на смех его намерения. Для тебя последствий не будет, все спишут на юный возраст и избалованный нрав. А для меня это станет предлогом укрыть тебя еще хотя бы на год и доказать свою «верность» королю.
– Хорошо, отец, – как и всегда, согласилась девушка. И только в синих глазах засела такая невообразимая печаль, от которой даже у сурового Ричарда Дайера вдруг екнуло сердце.
Видит Бог, он не желал такой участи ни себе, ни тем более своим детям. Но так вышло, что вся сила теперь сосредоточена в его руках. Во имя будущего, свободного от вампиров, он обязан поставить на кон все, что имеет. Все свои деньги, людей, поклявшихся ему в верности, родного сына и любимую дочь.
В какую красавицу она превратилась! Превзошла даже Гортензию, чья слава разлетелась по всему свету, найдя отражение в десятках портретов. А у Изабель даже портретов больше нет, он сжег их все. Для того чтобы как можно меньше людей знали, как теперь выглядит его повзрослевшая дочь.
Изабель без преувеличения стала первой красавицей, на фоне которой меркли все юные девы. А вампиры на красоту падки. Даже не будь Изабель дочерью герцога, эти твари все равно захотели бы сотворить из нее бессмертную. Заполучить этот уникальный трофей. Сделать ее невинную, нежную, расцветшую красоту вечной. И тем самым лишили бы его дочь самого ценного – души.
Но он ни за что этого не допустит.
Замысел герцога сработал. Под предлогом сурового наказания он вновь скрыл дочь от целого мира. За то время, что они выиграли, нужно было отыскать двойников Изабель. И чем больше найдется девушек, тем лучше. Сложность состояла в том, что действовать приходилось в условиях строжайшей секретности. Нельзя было просто выйти на площадь и во всеуслышание объявить смотр шестнадцатилетних девиц с белой кожей и темными волосами. Девушек искали скрытно, а после начиналась еще более трудоемкая работа, ведь предстояло определить, на чьей стороне претендентка: поддерживает она политику короля или втайне молится о победе охотников. Если девушка искренне ненавидела вампиров, с ней заключали союз и она по доброй воле соглашалась сыграть роль именитой Изабель Дайер.
Дело шло медленно: за три месяца удалось отобрать лишь четверых претенденток, да и те простолюдинки до мозга костей. Не держат осанку, косноязычны, не обучены ни танцам, ни верховой езде, ни этикету, ни письму и даже, как выяснилось, не умеют пользоваться столовыми приборами. Таких даже обучать бесперспективно, но делать нечего. Уж лучше рисковать ими, чем любимой дочерью.
– Тебе нужно встретиться и поговорить с каждой девушкой, – сказал герцог, впервые за долгое время посетив покои Изабель.
Чувствуя себя здесь чужим, он неловко прошелся по комнате и присел на кровать с бесконечными рюшами. Изабель же сидела за туалетным столиком, пока ее расчесывала камеристка.
– Хорошо, – кивнула она, глядя на отца в отражении. – Что я должна выяснить?
– Нужно определить, какая из них наиболее походит на тебя в самых мелочах. Какую будет проще переделать в Изабель Дайер за то короткое время, что у нас осталось. За неделю ты должна определиться, и тогда художники сразу же начнут писать портреты с лже-Изабель, ведь масляным краскам нужно много времени, чтобы высохнуть. Медлить нельзя.
Изабель ответила отцу, что поняла задачу, и они попрощались. Когда герцог уже был у дверей, к нему вдруг обратилась камеристка:
– Ваша Милость, пожалуйста, простите, что вмешиваюсь. Но роль вашей дочери могла бы сыграть я.
Герцог резко обернулся, и девушка присела в поклоне настолько изящно, словно и сама была придворной дамой.
– Пожалуйста, только не ты! – Изабель в неверии замотала головой.
– Все хорошо, госпожа, – улыбнулась ей камеристка, – я сама этого желаю.
– Как вас зовут? – спросил герцог, рассматривая камеристку так, словно впервые ее заметил.
Слуги для него были не более чем серыми тенями, на лица которых он обычно не глядел. То было не пренебрежение, скорее нежелание отвлекаться на столь несущественных людей. Он знал, что это не соответствует религиозным предписаниям, а потому компенсировал свое отношение щедрым жалованьем.
– Меня зовут Марион Веймор, Ваша Милость, – девушка еще раз поклонилась.
– Марион, нет! Не делай этого! – взмолилась Изабель, тем самым вызывая отцовское недоумение.
Ричард Дайер давно не говорил с дочерью по душам, а потому он не мог знать, что единственным близким ей человеком стала эта камеристка. Пускай они и не секретничали часами напролет, как лучшие подруги (в конце концов, Изабель почти все время занималась делами Ордена). И все же Марион была тем самым лучиком света, который у Изабель еще не отняли и к которому девушка тянулась сама. В моменты, когда они с Марион оставались наедине, их общение наполнялось искренней теплотой и дружественностью. Именно Марион напоминала о том, что в жизни существуют не только долг, борьба и опасность.
Своим участием камеристка привносила в жизнь госпожи Дайер частичку доброты, внимания и поддержки, и это все больше напоминало сестринскую близость. Изабель была ей очень благодарна и ценила так высоко, как, возможно, не ценила даже отдалившегося родного брата.
А теперь Марион, не сознавая всего ужаса ситуации, собиралась подвергнуть себя смертельной опасности. Изабель с этим никак не хотела мириться. За годы взросления она ни разу не перечила отцу, всегда соглашалась с ним, кивала и делала все, что он велел. Однако теперь она не смогла молчать.
– Отец, прошу, только не Марион! – Изабель отчаянно надеялась, что герцог прислушается к этой первой за много лет просьбе. Раз дочь годами ничего у него не просила, возможно, он сможет смягчиться и внемлет ее мольбам? Однако герцог не собирался идти на уступки.
– Довольно! – вскричал он, заставляя дочь резко умолкнуть. – Никаких торгов здесь не будет!
В этот момент Изабель осознала: она лишена права голоса пожизненно. Для Ричарда Дайера не существует причин, по которым он мог бы хоть раз пойти на уступки. Он всегда все будет решать сам. И очередное его решение было уже на подходе.
Внешне Марион вполне могла бы сойти за Изабель. Они обе примерно одинакового роста, белокожие, с длинными темными волосами и темными ресницами. И уж кто-кто, а камеристка обучена всему, что должна уметь благородная дама. Более того, эта девушка знала Изабель лично, знала устройство фамильного особняка Дайер, их семейное древо и прочие важные подробности. Ее кандидатура казалась донельзя удобной, если бы не одно «но». Глаза у Марион светло-карие, а не насыщенно-синие, и это могло бы стать проблемой в том случае, если Эдмунд Томпкин рассмотрел под маской и в тусклом свете канделябров цвет глаз истинной Изабель.
– Вы ведь осознаете, на что именно придется пойти? – герцог склонил голову на бок.
– Разумеется, Ваша Милость, – горячо кивнула камеристка. – Я согласна на все, включая брак с вампиром мистером Томпкином и его последующее убийство. Я не боюсь. Я сделаю все, что необходимо.
– Если вас обратят в вампира прежде, чем сможет отреагировать Орден, охотники будут вынуждены убить и вас. На потерю души, на смерть от рук охотников вы тоже согласны?
– Да, Ваша Милость. Я сделаю все, что скажете. И приму смерть, если так будет нужно.
Ричард Дайер был удивлен ее решительностью. Никто из отобранных четверых девушек не давал свое согласие на обращение и тем более на смерть в случае оного. Это усложняло дело, но Марион была согласна вообще на все. И герцогу не давала покоя всего одна мысль: в чем подвох? Он сделал несколько шагов навстречу камеристке. Вид у него был угрожающий.
– В чем ваш интерес, мисс Веймор? И даже не думайте юлить, я быстро выведу вас на чистую воду.
Марион не смутилась. Лишь выше подняла подбородок.
– У меня большая семья, Ваша Милость. – Голос ее был тверд. – Мать очень больна, отец отдал Богу душу, брат всего один, да и тот калека. А сестер аж семеро, младшей только исполнилось четыре года. Мы живем впроголодь и по уши в долгах.
– Можете не продолжать, – остановил герцог. Девушка совершенно точно говорила искренне, уж он умел отличать фальшь от правды. – Если сделаете все, что нужно, ваша семья больше ни в чем не будет нуждаться. Это я вам гарантирую.
Тренировать Изабель поручили молодому графу Гектору Милбрайту. Он был умен, хорош собой, обходителен, и, казалось, время, проведенное наедине, должно накрепко связать их судьбы. Но время шло, а легкая симпатия так и не переросла у Изабель в романтическую привязанность. Возможно, потому, что когда-то отец приказал ей не думать о подобных вещах.
Однако графу Милбрайту пришла пора жениться, и он втайне от Изабель попросил ее руки у Ричарда Дайера. Тот препятствовать не стал, дал согласие. Более того, герцог намеревался использовать их союз. Он лично договорился со священником собора Святого Дмитира о проведении церемонии венчания, после которого последующий брак с вампиром уже не будет считаться законным, а значит, и действительным.
Поскольку Изабель беспрекословно следовала заветам отца и верно служила Ордену, она в очередной раз подчинилась, несмотря на отсутствие влюбленности. Если по мнению главы «Длани Бога» тайный брак необходим, она проследует к алтарю и произнесет клятву верности графу Милбрайту. Сделает все, что требуется, лишь бы получить дополнительный козырь в непримиримой борьбе против вампиров.
Организация ночного побега была проведена на высшем уровне. Чтобы сбить врага со следа, свадебные кортежи с двойниками выехали из замка во всех направлениях, сопровождаемые чередой ложных слухов. Все должно было пройти гладко, но каким-то непостижимым образом верховный протектор обнаружил верный кортеж, с настоящей Изабель Дайер.
Вампиры в гвардейских мундирах набрасывались на кареты, точно дикие звери, и выдергивали оттуда девушек в белых подвенечных платьях и вооруженных до зубов охотников.
– Девушек не трогать! – крикнул кто-то из вампиров, напоминая остальным о распоряжении верховного протектора. – Изабель не должна пострадать!
Пока охотники героически отстреливались, отвлекая бессмертных на себя, переодетая в мужской костюм Изабель имела хоть какие-то шансы на побег.
Направление на Гринояр герцог выбрал не случайно. Тракт по обе стороны зарос густым лесом на склоне гор. В этих склонах имелись многочисленные расщелины, некоторые из которых вели в потаенные пещеры. Ранее беглый вампир Редар Грейг, прячась от лорда Лероя, тщательно изучил эту местность. Пещер было так много, что, соединенные меж собой природными коридорами, они образовывали обширные подземные системы. Именно с помощью Редара был детально разработан маршрут на случай, если Изабель придется спасаться бегством. Так и случилось.
Сначала девушке пришлось вылить на себя целую флягу с эфирными маслами, чтобы перебить запах. Затем, скрывшись в густом лесу, она извлекла из кармана компас и побежала на запад, к подножию горного хребта. Найти вход в пещеры удалось достаточно быстро, и там она наконец-то сумела перевести дух, прежде чем двинуться вглубь, ориентируясь по нарисованной Редаром карте.
В верности данных она не сомневалась, ведь люди отца уже все проверили. Они же оставили в самом крупном гроте припасы: еду, воду, теплую одежду и одеяла, оружие, а также все необходимое для разведения костра. Выбираться на поверхность ей было запрещено. Она должна была дожидаться помощи.
Прячась в пещере, Изабель быстро потеряла счет времени, и, только когда Орден явился за ней, девушка узнала, что прошло полторы недели.
– Все эти дни лес прочесывали ищейки протектора, – осведомил один из охотников, ведя Изабель под руку к запряженному гнедому коню. Девушка отвыкла от солнца и пока не могла открыть глаза.
Усадив ее рядом с собой, мужчина гнал скакуна до ближайшего постоялого двора, а там обменял гнедого на точно такого же, но полного сил. Проделав то же самое несколько раз, к закату они добрались до Волингара, маленького северного городка. А дальше свернули к монастырю, в одной из келий которого их уже ждали герцог Дайер, вампир Редар и Марион Веймор.
То, что творил с разумом девушек вампир Редар, Изабель могла бы назвать не иначе как пыткой. Гипноз, который он применял в спешке, чтобы укрыть воспоминания, был жестким, до крайности болезненным.
Обе девушки с кляпами во рту кричали вне себя от боли, и это длилось на протяжении долгих, невыносимо долгих часов. Тонкие тела беспрерывно бились в конвульсиях, девушки теряли сознание, но их тут же приводили в чувства и продолжали процедуру лишения памяти.
Редар стер все, о чем велел герцог, оставив лишь то, о чем им следовало помнить. Для Изабель это была вера в Господа, ненависть к вампирам, вера в миссию Ордена и стойкое желание убивать упырей. Для Марион установка заключалась в том, чтобы она оберегала Изабель, держалась рядом и в случае опасности защищала ее ценой собственной жизни. И каждая такая установка оставляла глубокие, кровавые шрамы в сознании.
Вампир неоднократно предупреждал герцога о том, что продолжение вмешательства в разум девушек может безвозвратно исказить их личности или даже свести с ума. Однако герцог вновь и вновь соглашался на любые необратимые последствия, какими бы ужасными те ни были. В его понимании смерть разума – это ничто в сравнении со смертью духа.
Ричарду Дайеру было невыносимо видеть, в каких муках сгорает любимая дочь по его же приказу. Однако он не видел иного решения и действовал исключительно из любви, из самых искренних побуждений.
– Этот кулон, – вкрадчиво продолжал Редар, показывая медное украшение в форме кристалла, – на самом деле сосуд, наполненный ядом. Таковой будет передан каждой из вас, если вы попадете в плен к верховному протектору. Как только почувствуете угрозу обращения, достаньте пробку и выпейте жидкость. Она подействует сразу же, вы не успеете ощутить боль. Только так вы сможете отправиться на небеса, сохранив свою бессмертную душу. Этот же яд способен ненадолго парализовать вампира, чтобы нанести ему смертельные раны…
Когда Изабель подумала, что ничего хуже стирания памяти быть не может, им начали внедрять ложные воспоминания о взрослении в приюте, и это оказалось еще мучительней. Казалось, будто черепную коробку вскрыли и теперь там вращают раскаленной кочергой. Мозг горел, это было невыносимо.
– Господин, вы же понимаете, – голос вампира звучал будто издалека и множился гулким эхом, – если меня убьют, они сразу же вспомнят все.
– Понимаю, – отвечал ему управляющий приютом таким же странным, растянутым голосом. Стены кельи ходили ходуном. В глазах темнело, уши закладывало. Воздуха не хватало, и Анна делала частые вдохи, чтобы оставаться в сознании. – И поэтому вас, мой драгоценный вампир, мы будем охранять еще лучше, чем раньше. Отныне вы стали действительно ценным образчиком своего вида…
О чем говорили эти двое, Анна больше не понимала. Последнее, что она видела, – холодные светло-голубые глаза с черным ободком, устремленные в самую суть ее уставшей души. Вампир что-то говорил, говорил, говорил… Какая-то путаная бессмыслица.
А потом она вновь отключилась, позабыв и это.