На сырой земле без ватника лежать уже холодно. Сентябрь – не май, аномальная летняя жара сменилась осенними холодами. Пока, правда, только ночными.

Над головой зашелестела листва, потревоженная лёгким порывом ветра. Плавно покружившись в воздухе, на чуть примятую траву опустился абсолютно жёлтый листок берёзки. Целую секунду я оторопело смотрю на него, в душе любуясь совершенной красотой природы и поражаясь величию творения Создателя. Целую секунду.

Лирику созерцания и лёгкую тоску, навеянную красотой увядающей природы, спугнул звук приближающихся моторов. Едут.

В последний раз пошевелившись, ещё глубже зарываюсь в опавшую листву, старательно сваленную в канаве у дороги. МП-38 пришлось подоткнуть под грудь, хотя это очень неудобно; правая рука легко сжимает гладкую деревянную ручку «колотушки», а в левой крепко стиснут асбестовый шарик. Дёрнуть за него, отсчитать от семи до одного и бросить связку гранат под колёса бронеавтомобиля – вот моя первая задача в предстоящем бою.

Самая опасная. Но и исполнить её никто, кроме меня, не сможет. И что самое интересное, я совершенно не боюсь. Страх и волнение перед боем куда-то уходят, точнее, переносятся на момент планирования операции. Вот тогда действительно страшно. Хотя, опять-таки, больше боюсь за людей и за успех дела, а не за собственную жизнь.

Впрочем, на этот раз страх заглушило бешенство. Холодная ярость, изжигающая изнутри, – плохой помощник при планировании засады, но какое на хрен планирование, если эти твари расстреливают заложников за каждый наш удар?

Когда первые шесть вагонов с боеприпасами на моих глазах полетели под откос вместе с зенитной платформой, я ликовал. Получилось! Не жалко было даже поездную бригаду – такая, ребята, у вас судьба. Вы не виноваты, что Красную Армию за неделю прогнали до Минска, и вы оказались под немцами. И то, что вы на совесть служили оккупантам, боясь за свои жизни и жизни ближних, я тоже не ставлю вам в вину. Так что и вы простите, что сегодня именно вам выпала столь тяжкая доля. Судьба.

Мы не стали обстреливать высыпавших из вагонов солдат железнодорожной охраны, сопровождавших груз. На их удачу, счетверённую флак-систему на второй платформе развернули именно в нашу сторону, а потому я не решился открыть огонь: зенитка выкосила бы нас в несколько очередей.

Как оказалось, я поступил правильно.

Ликование от первой удачной атаки по железнодорожным артериям ещё не отпустило, когда я на следующий день подходил к домику Виктора. Через него я рассчитывал узнать подробности. Ведь взрыва-то не было, груз наверняка остался цел, так что особенный интерес вызывали потери живой силы врага.

И даже когда я увидел скорбное, мертвенно-бледное лицо друга, моё сердце ещё отбивало весёлую чечётку.

– Они их расстреляли. 19 человек. Расстреляли, а тела вмуровали в земляное полотно, где сошли вагоны.

– Что?!

Ледяная волна ужаса захлестнула меня. Ноги как-то внезапно стали ватными и отказались держать тело; пришлось сесть.

– Немцы хватают заложников из местных и повсеместно объявляют, что только один раз «наказали» за гибель своих солдат так легко. Отныне за каждого погибшего они расстреляют по три заложника… Ты готов платить такую цену?

На несколько мгновений я оцепенел. Одна из мыслей, посетивших мою голову в тот момент, действительно была за прекращение всякой борьбы – такими темпами нас просто выдадут местные жители.

Но она была только одна «из».

– Нет, я не готов платить такую цену. А ты, Виктор, готов отказаться от борьбы с нечистью, что позволяет себе хватать и расстреливать невинных людей без всякого суда?

– Нет.

– Тогда мне нужна твоя помощь.

Всё было просто. Раз немцы чувствуют себя настолько уверенно, что расстреливают заложников на месте нападения, то оставалось грамотно выбрать это самое место и тщательно подготовиться.

Немцы – ребята грамотные и рукастые. За пару месяцев оккупации они уже сумели отмобилизовать трудовые ресурсы и вырубить лес рядом с железнодорожным полотном по 200 метров в каждую сторону. Причём срубленные деревья остались лежать на земле, затрудняя подходы к полотну. Так что близко и незаметно к железке не подберёшься, факт.

Перед проходом двух-трёх грузовых поездов обязательно проследует бронелетучка или дрезина с солдатами. Обычно их немного, где-то с отделение при одном, максимум двух пулемётах, расчёты которых открывают огонь на каждое подозрительное шевеление. Никак теперь нельзя шевелиться.

…Подробности нападения на дрезину встают перед глазами так чётко и ярко, будто оно происходят сейчас…

Мы, как и в прошлый раз, успели вытащить костыли и чуть сместить рельс с внешней стороны колеи. Шанс на то, что дрезина сойдёт, был ничтожно мал, но он был (пускай так себя и не оправдал). Главную цель мы достигли: дрезина остановилась.

Секунду спустя слитно ударил жиденький залп из двух выстрелов. Первыми, согласно плану, открыли огонь лучшие стрелки: Виктор (бывший снайпер) и Алексей (бывший егерь). Я отчётливо услышал металлический звон удара пули о каску; запрокинув голову, завалился первый номер расчёта. Унтер-офицер с простреленным плечом скрылся за броневым листом.

Следующее мгновение решало всё: или немцы дадут задний ход дрезине и выйдут из-под огня, или, уверенные в своём превосходстве, попробуют взять одиноких стрелков. Я, безусловно, выбрал бы первый вариант: даже два метких противника представляют отделению значительную угрозу.

Но уверовавшие в свою непобедимость после летних боёв, «гансы» повелись на мою уловку. Возможно, сыграло то, что бойцы железнодорожной охраны также мечтали о боевых наградах, которые тяжело заработать на рутинной и относительно безопасной службе.

Так или иначе, но в руках второго номера ожил «машингевер», установленный на станке с оптическим прицелом, а солдаты стали покидать дрезину с обратной от ударивших выстрелов стороны. С моей стороны.

«Дегтярёв танковый», снятый в своё время Лёхой-егерем с подбитой бэтэхи, аж рванул в руках от отдачи. Но за моей спиной четыре года владения пулемётом, так что короткие очереди уверенно уткнулись в тела фрицев, пронзая свинцом хрупкую человеческую плоть. Три «ганса» свалились в междупутье прежде, чем оставшиеся солдаты спрятались в колее.

В ответ довольно точно ударил МГ, практически мгновенно «нащупав» меня по пульсирующим вспышкам очередей. Но привычка готовить хоть маленький окопчик спасла нас со вторым номером: мы успели залечь прежде, чем веер свинца перепахал бруствер сверху. Опыт, приобретённый в Испании, успешно работает и здесь.

…А земля-то была стылой уже тогда, окопчик на секунду показался могилой…

Снова два чётких сухих выстрела родных «мосинок», и рёв «машингевера» оборвался на полуслове. Мгновенно взвалив пулемёт на бруствер, первой же очередью я свалил попытавшегося забраться в дрезину немца. Остальные снова залегли в колее, посчитав её надёжным укрытием. А зря. Перемычка рельсов тонкая, её прошибают обычные пулемётные, да даже винтовочные выстрелы.

– Огонь!

Лихорадочно дёргая затворы винтовок, в первый раз стреляют по живым людям мальчишки-комсомольцы, Мишка и Леонид. Страшное дело, когда в руки берут оружие подростки, вчерашние дети. Но выбора у них нет.

– Чего зачастили, олухи! Хорош бить по воробьям, цельтесь!

Красноармейцы ведут огонь заметно лучше. Оно и понятно: кадровая армия.

Но немцы не растерялись, несмотря на потери; ответный огонь сосредоточили именно по вспышкам пулемёта. В очередной раз приходится пригибаться от близкого удара пули.

И ведь есть у них шанс! Охрана первого же поезда отгонит нас, и тогда поставленных задач моему отряду уже не выполнить. Всего-то ещё десяток минут потерпят, и кто-то обязательно появится.

Пора.

– Владимир! Бери ДТ, перемещайся на запасную позицию.

– Задача всем! Я к дрезине, прикрываете плотным огнём! Как только дам знак, сразу ко мне!

Ну, с Богом!

«Лесной» камуфляж и плотный огонь моих бойцов позволяют незаметно пробежать метров сто по посадкам и зайти к немцам в тыл. Прикрываясь насыпью, подбираюсь к цели.

Мне остаётся не более 30 метров до дрезины, когда над броневыми листами с торца приподнимается раненый командир отделения. Он мгновенно реагирует, навскидку открыв огонь из автомата. На таком расстоянии очереди МП-38 смертельно опасны, но меня спасает выучка: на бегу прыгаю вперёд и перекатом ухожу из-под огня. Сухо щёлкают очереди моих стрелков, но опытный унтер вовремя успевает спрятаться за бронёй.

– Отделение! Всем огонь по южному краю! Сейчас я встану к пулемёту; под моим прикрытием двойками в дрезину! Метрах в 25 сзади засел русский, угостите его гранатами! – а неплохо-то унтер сориентировался! Если бы я не знал немецкий, всё могло бы получиться.

Не дожидаясь, пока ко мне полетят гранаты, рывком бросаюсь к насыпи. Боковым зрением замечаю летящие «колотушки», но метнули-то их наверняка без задержки, так что секунд семь у меня есть.

Семь секунд – это слишком для стометровки, но сейчас расстояние гораздо меньше. Однако я лечу вперёд так, будто за спиной выросли крылья.

Хлопки взрывов смешиваются с рёвом МГ и винтовочным залпом залёгших солдат. Но прежде, чем меня догнали осколки, я успеваю миновать земляное полотно и спрыгнуть с обратной стороны насыпи.

Пара ударов сердца – и я оказываюсь рядом с дрезиной. Над бортом уже показался первый немец. Он видит меня, его лицо кривится в гримасе ужаса и ярости. Унтер мгновенно реагирует и разворачивает пулемёт на станке. Выстрел!

Голова командира отделения резко дёргается назад, получив пулю из нагана.

Второй немец рывком перебрасывает своё тело через борт дрезины. Обогнув её, лицом к лицу встречаю ещё одного противника. Пальцы жмут на спусковой крючок раньше, чем я успеваю подумать. С пяти метров не промахиваюсь даже навскидку, ошеломлённый противник опрокидывается назад.

Над бортом резко встаёт «ганс» с МП-38 в руках. Кровь будто застывает в жилах; не слушающимися руками поднимаю револьвер, понимая, что уже опоздал. Все чувства обостряются до предела; отчётливо разбираю выстрел «мосинки». Немец падает, так и не успев дать смертельную для меня очередь.

В висках будто молоты стучат. Практически не соображая, бросаюсь вперёд, к уцелевшим фрицам. Но передо мной лежат только тела…

В общем, засада на железке удалась, причём без потерь с нашей стороны: выручили заранее подготовленные укрытия, а самую опасную часть операции я взял на себя. Правда, чуть было не поплатился за самонадеянность. Спас меня удачным выстрелом Мишка-комсомолец: сумел-таки парень взять точный прицел.

Говорят, что погнавшись за двумя зайцами, упустишь обоих, но мы выполнили обе поставленные задачи. Во-первых, немцы решили повториться, собрав заложников для расстрела на месте нападения. Им вполне могло показаться удачным его положение: совсем рядом к железке выходила грунтовка. Но именно поэтому я и выбрал для этот участок дороги, с дальним расчётом на ещё одну засаду.

Во-вторых, мы раздобыли всё необходимое для неё: запас гранат и боеприпасов к трофейным винтовкам, новенький МГ-34, автомат. Бойцы перевооружились «маузеровскими» карабинами, а оставшимися к «мосинкам» патронами мы набили диск к ДТ.

И теперь настал момент, когда нацисты и их подручные «бобики» должны поквитаться за расстрел мирных жителей…

Впереди куцей колонны следует бронеавтомобиль «бюссинг». Три трофейных «ЗИСа» набиты соответственно полицаями расстрельной команды и заложниками, замыкающим следует «ганомаг» с отделением эсэсовской «айнзацкоманды».

Броневик и бронетранспортёр – не танки, но земля подо мной начинает явственно дрожать. Чтобы видеть машины, приходится чуть приподнять голову. Рискую. Если немцы заметят меня раньше времени, живым не уйти.

Триста метров… Двести пятьдесят… Двести… Сто… Дёргаю асбестовый шарик, начинаю считать секунды.

На «пять» броневик рывком дёргается вперёд, набирая скорость. Экипаж что-то почуял, башня с автоматической пушкой разворачивается в мою сторону. В нос бьёт запах выхлопных газов, сменяя приятный и нежный аромат опавшей листы.

Твою дивизию! Сетка леденящего страха будто прижимает меня к земле. Встану, и меня на куски порвёт очередь 20-мм снарядов. Промедлю – и меня разорвёт собственная граната. Тело предательски цепенеет…

Но в голову тут же бьёт волна ярости: погибать, так с музыкой!

Уткнувшись лицом в листву продолжаю считать секунды. Три… два… «Бюссинг» практически поравнялся со мной!

Одна!

Резко распрямившись, кидаю связку вдогон проскочившему меня броневику. Гранаты касаются борта и тут же оглушительно взрываются. Для тонкой кормовой брони, прикрывающей бензобак, этого вполне достаточно: взрыв проламывает её и мгновенно воспламеняет бензин. «Бюссинг» в секунду превращается в ярко горящий костёр.

Одновременно хлёстко стучат выстрелы моих «кукушек», по машине с полицаями открывает огонь расчёт «Дегтярёва». Однако в ответ тут же огрызается «машингевер», спустя мгновение к нему присоединяется ещё один пулемёт. Открывают слаженный огонь эсэсовцы, прикрытые бортами бронетранспортёра, им вторят опомнившиеся «бобики».

Рывок вперёд, к первому «ЗИСу». Машина неподвижна, водитель погиб от меткого выстрела. На бегу вскидываю автомат и неприцельной очередью в упор срезаю двух полицаев, развёрнутых ко мне спиной. Вот теперь-то меня замечают.

Падение, перекат, короткая очередь. Тяжёлые пули калибра 9 мм отбрасывают тело уже мёртвого «бобика» на доски обшивки кузова. Перекат.

В ответ бьёт слитный залп сразу из трёх винтовок. Одна пуля царапает локоть, но другие вспарывают землю на месте, с которого я только что вёл огонь. Длинная очередь от груди: стреляю навскидку, лишь бы сбить прицел. Но одного зацепил; остальные залегают.

Бросок вперёд. Короткая очередь уверенно утыкается в туловище распластавшегося на земле «бобика». Кувырок через плечо, разворот к оставшемуся противнику. Жму на спуск.

В ответ сухо щёлкает: в рожке кончились патроны. В последнюю секунду нырнув к земле, пропускаю выстрел противника над головой.

Времени перезаряжать автомат нет. Вскакиваю на колени, одновременно рву из кобуры самовзводный «наган». Полицай успевает передёрнуть затвор винтовки.

Время в очередной раз будто замедляется, а все звуки боя доносятся как бы издалека. Сухо стучат три выстрела из револьвера. Ответная пуля уходит в небо: тело противника опрокидывается назад.

Ощущение времени и слух вновь возвращаются. Отмечаю про себя, что сквозь грохот перестрелки и истошные крики заложников совсем не слышно рокота «Дегтярёва», зато с противоположной стороны из леса бьёт трофейный «машингевер».

Трясущимися от возбуждения руками загоняю в автомат очередной магазин. Сердце рвётся из груди, бешено отбивая свой ритм. Сейчас…

На моих глазах две заложницы бросаются к лесу: нервы женщин не выдерживают. Будто издеваясь, уже поравнявшихся с деревьями баб одной очередью достают из пулемёта. Отчаянный женский визг обрывается на полуслове.

Внутри меня разливается жаркая волна гнева. Я замечаю тела других жителей, так же попытавшихся скрыться в лесу и хладнокровно расстрелянных эсэсовцами. Укол боли, вызванный запоздалым раскаянием, и пожар ярости сливаются в единую жажду мести. Твари…

Бросаю с задержкой в сторону расчёта две гранаты-«яйца». Результата не вижу, но, кажется, кто-то вскрикнул.

Немцы меня заметили. Водитель «ганомага» направляет машину в мою сторону, пулемётчик разворачивает МГ. Первая очередь проходит по бровке кювета.

А ведь мне некуда деваться! Дёрнусь в любую сторону – и тут же окажусь на мушке. Хотя и здесь меня скоро достанут…

С ужасом осознаю, что не слышу ни одного из своих пулемётов, ни выстрелов снайперов. Я один.

Двигатель «ганомага» рычит уже совсем рядом. Гранат нет. Инстинктивно вжимаюсь в землю: вот он, миг смерти. Как же хочется жить…

Мама…

Сухой выстрел «мосинки» обрывает рёв «машин-гевера».

Встаю в полный рост. Бронетранспортёр совсем рядом. Водитель, увидев меня, бьёт по газам и бросает машину вперёд. Сбить хочет.

В последний миг успеваю выпрыгнуть прямо из-под колёс БТР; «ганомаг» резко ныряет в кювет и с грохотом переворачивается, снеся пару деревьев.

Этот готов.

Со стороны немцев доносятся яростные вопли, перемешанные с проклятиями и отборными ругательствами. Ну что, ребята, кто кого? Сколько вас там осталось?

Справедливо спросить, а сколько осталось нас? Двое?!

Трёхлинейка в чьих-то руках уверенно бьёт по врагу. Кто-то из снайперов отчаянно продолжает бой, отвлекая немцев от жителей, эсэсовцы отвечают плотным ружейным огнём. Эх, если б остались гранаты!

Рывком перемахиваю через дорогу. Немцы замечают меня слишком поздно, их выстрелы не находят цель. В ответ даю короткую очередь: прижмите голову, ублюдки!

Трёхлинейка замолкает. Или снайпер ранен (а может быть, и убит), или «гансы» теперь находятся вне зоны его прицельной стрельбы, прикрытые откосом кювета.

Ко мне летят «колотушки». Много. Четыре штуки. Одна падает совсем рядом.

Отчаянно молясь, чтобы «гансы» кидали их не с задержкой, спешно откатываюсь в сторону. Эсэсовцы открывают огонь на моё шевеление; пули поднимают фонтанчики земли прямо перед лицом. Но целиться более метко им мешает высокая трава.

Взрыв!

Открытый рот и зажатые уши не позволили мне потерять сознание от удара, а осколки, слава Богу, прошли выше. Но всё равно тряхнуло меня крепко.

Неожиданно оживает трофейный «машингевер». Слишком длинные, неровные и рассеянные очереди выдают руку совсем неумелого стрелка. Подростка. Но эсэсовцам всё-таки приходится залечь: кого-то мой боец достал.

Понимая, что сейчас у нерадивого пулемётчика перегреется ствол, и очередной патрон пойдёт наперекос, бросаюсь вперёд. Ну, хоть ещё чуть-чуть…

«Гансы», залёгшие под огнём МГ, не замечают опасности. Пулемётная очередь резко обрывается; бойцы СС тут же привстают и бьют в ответ практически залпом.

Ударившие в упор по немцам очереди МП-38 завершают бой. Магазин опустошается за какой-то десяток секунд, но, кажется, всё кончено.

Только кажется. С земли на меня буквально прыгает гибкий и сильный эсэсовец, сжимая в руке длинный узкий кинжал.

Нацеленный в шею клинок принимаю на автомат и тут же получаю крепкий удар ноги в живот. Падаю на спину и тут же кувырком назад отступаю. Противник рвётся вперёд, выставив вперёд руку с кинжалом. Выхватываю финку из ножен на поясе.

Выстрел.

Враг оседает на колени. Из открывшегося рта бежит узкая струйка крови.

Фу-у, а я уже думал помериться с ним силами в ножевом бою…

Короткое облегчение сменяется тревогой: полный ярости и злобы взгляд немца способен прожечь дырку. В следующее мгновение он одним рывком бросается на меня.

Ошеломлённый, на одних рефлексах заученно ухожу в сторону, полосуя врага по руке, сжимающей кинжал, и достаю его шею обратным ударом клинка.

Бой окончен.

14 сентября 1944 года

– Практически ровно три года назад. Да, этот эпизод занесён в журнал учёта боевых действий. И подтверждён как показаниями местных жителей, так и свидетельствами оккупационных властей. И много людей вы спасли?

– Пятнадцать человек. Первые, кто выпрыгнул из машины и добежал до леса, успели. Их было трое. Остальных разбегающихся расстреляли. В основном уцелели те, кто не дёргался.

– А потери ваших людей?

– Два красноармейца погибли, один был ранен. Я из кадровых бойцов сформировал пулемётные расчёты, так на них и сосредоточили ответный огонь. Потому и потери.

Тяжело был ранен один из снайперов, Лёшка, бывший егерь. Умер.

Это моя ошибка. Наслушался, как в зимнюю войну финские «кукушки» стреляли с деревьев. Домысел, конечно, но для стрелков сверху действительно лучший обзор. Специально нашли две подходящие верёвки, чтобы мои «кукушки» могли мгновенно спрыгнуть и не разбиться. Да только больно опытный попался пулемётчик в экипаже «ганомага».

Ещё раздробило руку Леониду, комсомольцу. Он был вторым номером расчёта МГ. Мишка, товарищ его, бросился на помощь, перевязал как смог, после чего сам открыл огонь. Собственно, этим он и спас меня с жителями.

– Да-да, Михаил Козаков. После проверки направлен в армейскую разведку. Парня представили к награде, ордену Красной Звезды. Молодец, хорошо воевал. Кстати, никак не мог поверить, что вы немецкий диверсант. Да, совсем забыл! Вы в курсе, что на вас ушло представление на «Знамя»? Вот хохма. Немецкого диверсанта награждают одной из высших государственных наград! Хотя бывало и похуже. Врага порой тяжело разглядеть, верно?

– Товарищ капитан, ну какой я враг? Только что ведь с вами разговаривали!

Особист одёрнул меня движением руки. Неприязненно отвернулся, поиграл желваками. Достав папироску, картинно зажёг спичку, прикурил. После чего снова развернулся ко мне:

– Курите?

– Никак нет.

Лёгкая улыбка тронула губы капитана.

– Ну вот видите? Какой вы красный командир, если не курите?

– А вы определяете советского человека по признаку: курю – не курю? Плохи тогда наши дела с таким отношением… лиц, наделённых особыми полномочиями.

– Не наглейте! Лучше расскажите, что было после вашей авантюры. Вы действительно думали, что немцы простят вам отбитых жителей?

– Нет, не думал. С их стороны было бы нерационально отказываться от столь эффективной тактики. Но прекратив борьбу, мы автоматически признали бы за ними право грабить, насиловать и убивать просто по прихоти. Оставалось только одно: отвечать на каждый удар.

Что касается наших последующих действий осенью 41-го… Знаете, сразу после засады я очень сильно растерялся. Не ожидал от эсэсовцев такой прыти. До того я с ними близко не сталкивался, в моём понимании они представляли собой карательные части, палачей. Вы же знаете этот психологический тип людей – безмерно жестоких, привычных к насилию над беззащитными, упивающихся собственной властью в момент мучений. Именно таких ублюдков обычно вербуют в каратели.

Обратная сторона медали заключается, как правило, в том, что вся их жестокость рождается от крайней трусости. Я рассчитывал, что, попав в засаду, эсэсовцы потеряются, и мы легко их перебьём. Людей у меня было немного, но зато суммарная огневая мощь довольно внушительная: два пулемётных расчёта, два отличных стрелка. Теми же силами, но с меньшим вооружением мы без потерь – да даже раненых не было – взяли экипаж бронедрезины. А там были кадровые солдаты.

Но противника я недооценил. Эсэсовцы не палачи, нет, они фанатики с отличной боевой подготовкой. В бой включились мгновенно, дрались умело и яростно. И я не был готов к тому, что мой отряд, каким бы маленьким он ни был, фактически перестанет существовать…

Мальчишки были первыми, кого я взял под крыло. Немцы к комсомольцам относились, мягко говоря, не очень, и родственники, к которым ребята приехали на лето, спрятали их в лесу.

Про них я узнал от батюшки. Знаете, некоторые люди очень интересно исповедуются. Они умудряются во время покаяния переложить вину на других, да ещё и компроматом поделиться. Так что найти парней не составило для меня особого труда.

Двое юношей-подростков лет по 15–16 сидят под деревом и о чём-то уныло переговариваются. Обрывки фраз доносятся до моего слуха. Из них я понимаю, что ребята вспоминают дом, семьи, волнуются за любимых.

Они же ещё дети… Стоит ли включать их в отряд?

Стоит. Виктор был прав, война быстрой не будет, и пацанам, так или иначе, придётся браться за оружие. Тем более комсомольцы, у них и путь-то только один. Ещё чего предпримут по юношеской глупости да горячности и сгинут. А под моим началом у них появится хотя бы шанс.

– А Витюха? Тщедушный, лицо как у гниды, его никто в упор-то и не замечал. А теперь как же, полицай, попробуй что против сказать!

– Он, кажется, к Любке твоей неровно дышал. Как бы не было чего…

– Чего?!Да пусть только покажется, я его…

– Что ты его?

Немая сцена достойна гоголевского «Ревизора». Моё появление в немецком камуфляже (впрочем, вряд ли они разбираются в таких тонкостях) произвело на ребят сильное впечатление. Один из них, достаточно высокий и худощавый светловолосый парень попробовал встать. Прямым ударом ноги в живот я пресёк эту попытку, сложив парня пополам.

Второй, в какой-то степени являющийся противоположностью незадачливого товарища (чуть пониже и покрепче, тёмный), проворно вскочил, сжимая в руке короткий кухонный ножик. О! Видимо, этот жаждал разобраться с Витьком.

От яростного замаха я уклонился, просто отступив назад. Укол, довольно быстрый. Но недостаточно: правой ногой шагаю за спину, уходя от удара; левым предплечьем сбиваю атакующую руку и с силой обрушиваю на нижнюю часть бицепса локоть правой. Ножик вылетает из мгновенно онемевшей кисти.

Захват, удар коленом под рёбра, согнувший «пионэра». Финиширую задней подножкой.

– Ну что, бойцы, разобрались с полицаями? А если бы я был полицай, тогда что? Значит так, слушайте меня внимательно, повторяю один раз! Эти леса в поисках окружённых красноармейцев скоро прочешут, и у тех, кто не умеет хорошо прятаться, шансов нет. А я вот умею: и прятаться, и драться, и стрелять. И только прятаться от немцев не собираюсь. За мной пойдёте, научу всему, что умею, немцам покоя не дадим. Согласны?

Ленька и Мишка решились сразу. Хорошие, смелые парни. Хотя Михаил в этой двойке выглядел более предпочтительно: серьёзный, основательный, исполнительный. Сын простого рабочего, привыкший сам добиваться поставленных целей. Его товарищ из семьи инженеров в своё время жил в гораздо более комфортных условиях, что определённо повлияло на развитие парня. Ну нет в Леньке той рукастости и самостоятельности, как в Михаиле. Несколько неуклюжий, мечтательный, достаточно смелый, чтобы разок рискнуть, по-настоящему мужественным он стал только после засады. Правда, цену за это заплатил более чем…

Витька этого прижали потом, расписку мне лично давал о сотрудничестве с партизанами. Пару раз даже полезной информацией поделился. Потом, правда, его полицаи раскрыли. Предателей у них тоже не любят, так что Витька быстро пустили в расход.

Лёха-егерь… Он был самым ценным приобретением отряда. И самой тяжёлой потерей. Лес знал, как свои пять пальцев, легко находил в нём еду: малинники, орешники, грибные места, рыбные озёрца, звериные тропы, где хорошо силки ставить – всё знал. Как пройти сквозь непроходимые с виду буреломы, как скоротать расстояние, где удобные проходы к железке – да всё, одним словом. Он многому успел меня научить, многое показал, но то была явно меньшая часть знаний егеря.

А главное: он сам, без всяких призывов и приказов начал с немцами свою борьбу. За плечами у Алексея была срочная служба, опыт обращения с оружием имелся. В армию в июне он просто не успел попасть – был на дальнем кордоне, опоздал на сборный пункт, а после было уже поздно. Вырос Лёха в семье охотника, плюс егерская служба – готовый снайпер. Побывав на местах недавних боёв, егерь обзавёлся целым арсеналом: танковый ДТ, три винтовки «Мосина» и одна самозарядка СВТ, командирский самовзводный «наган», да плюс небольшой запас патронов, да плюс несколько гранат, «лимонок» и «РГД» – воевать он собирался серьёзно, с расчётом на создание собственного отряда.

Хотя на деле, при всей боеспособности и решительности, Алексей был «бирюком», привык действовать самостоятельно, не полагаясь на других. Обратной стороной автоматически стала неспособность организовывать людей и руководить ими. Хорошим, даже очень хороший боец, но всё-таки не командир.

Я узнал про нашего егеря от Виктора. Накануне кто-то обстрелял группу немцев, занимавшихся «сбором продуктов», сиречь грабежом. С их стороны погибло три человека. Я, признаться, подумал про нескольких нападавших, а Виктор вспомнил про егеря, исчезнувшего с момента прихода немцев.

Найти его было ой как непросто. Но некоторые звериные тропы были известны и Виктору, и он предположил, что там могут быть расставлены силки. Так и оказалось.

Наконец-то гибкая фигура мужчины показалась среди деревьев. Егерь идёт пружинистым шагом, мягко, неслышно. Сложен средне, но в сухом жилистом теле чувствуется звериная грация и сила.

Приближается. СВТ за правым плечом, несёт по-уставному. Вот почему я подумал, что на немцев напала группа: самозарядка даёт высокую плотность огня, как если бы огонь из трёхлинеек вели как минимум трое стрелков.

Ну а с интуицией у тебя как, почувствуешь чужака?

Почувствовал, остановившись метрах в пяти от моей лёжки. Я неплохо замаскировался листвой, плюс камуфляж, дышу очень ровно и мягко. Но егерь присел на колено и вперился взглядом именно в мой «бугорок», образованный телом и листвой. Ну, что дальше?

Резко срывая с плеча самозарядку, рывком вскакивает на ноги. Быстро, очень быстро.

Но недостаточно быстро, когда тебе противостоит «бранденбуржец». В две секунды рву дистанцию; ударом ладони сбиваю ствол СВТ. Резко приседая, зашагиваю правой под колени. Рывком на себя выхватываю ноги – и мой невольный противник летит вверх тормашками.

Прыгаю на грудь коленями, выбивая дух. Левую руку фиксирую под шею, правой хватаю за горло; левым же коленом прижимаю правую руку, сжимающую СВТ. Контроль.

Вот теперь можно и поговорить.

– Слышь боец, я спрашиваю, отвечаешь кивком. Понял?

Алексей вперил вмени полный ненависти взгляд. Не понял.

Сжимаю до упора кадык.

– Не геройствуй! Не то время, не та ситуация. «Гансов» ты три дня назад пострелял?

Ярости во взгляде не убавилось, но кивком ответил.

Отпускаю горло, встаю. Протягиваю руку.

– Ты не обижайся, что я с тобой так жестковато. Лес – твоя стихия, и иначе я бы просто не смог к тебе подобраться. Наслышан о снайперских способностях. Ну а часть своих я только что показал.

У меня к тебе есть предложение…

Обязательна ли была демонстрация силы? Думаю, да. Мальчишки зачастую живут инстинктами, практически всё время проводящий в лесу егерь не особо далеко от них ушёл. Чтобы доказать своё право командовать, я должен был проявить силу. Доступно проявить, так, чтобы мысли нарушить или оспорить мой приказ в принципе не возникало.

С красноармейцами всё прошло проще и легче. Виктор и отец Николай сумели собрать необходимую информацию о чужаках, появившихся в сёлах после отступления Красной армии; их было не так и много. И все на виду, так что полицаи успевали «поработать» с материалом прежде, чем мы узнавали о людях. Выбор их нередко склонялся к службе у немцев: слишком убедительным был наш разгром в приграничном сражении, а темп германского наступления в сентябре был ещё очень высок. Никто особо и не верил, что Красная армия выстоит.

Тем более, тогда далеко не всех полицаев вязали кровью, да и «громких» карательных дел за ними не водилось. Сыто, спокойно, немцы не придираются, чем не жизнь?

Тут ещё вот что надо учесть: по деревням и сёлам разбредались в основном те, кто разуверился в возможности продолжения борьбы. Они просто искали тихого и спокойного места, оседали у соломенных вдовушек, потому и предложения немецкой администрации принимали. Те же, кто хотел сражаться, прорывались на восток, к фронту.

Но среди человек десяти местных окруженцев нашлось трое, кто поначалу отказался идти служить фрицам. Конечно, потом бы их или уговорили, или заставили, а может, забрали бы в заложники или угнали в Германию.

Так вот эти трое, Владимир, Виталий и Илья, после недолгих бесед со мной согласились вступить в отряд. Большую роль в этом сыграли моя служба в органах и старшинство по званию. Субординация и дисциплина сидели в ребятах крепко.

Что ещё я могу про них сказать? Владимир и Илья были из одной части, причём второй был ведомым по отношению к старшему товарищу. Зато честным и когда надо – стойким. Но в общении тихий, неконфликтный и, в общем-то, не очень решительный. К сожалению, я плохо его запомнил. Хотя была одна любопытная деталь: когда я пришёл за обоими товарищами, именно Илья первым решился принять моё предложение, причём достаточно уверенно.

Владимир был полной противоположностью сослуживца. Шумный, весёлый, к тому же рослый и крепкий, он умел нравиться женщинам. Потому и сумел задержаться в деревне у одной из самых красивых молодок. Мой призыв он поначалу пытался проигнорировать. Не получилось. Из личных качеств: как ни странно, был не очень смелым и вперёд в бою не лез. Но хорошо знал пулемёт, потому я и включил его в расчёт вторым номером.

Виталий чем-то похож на погибшего Илью. По крайней мере, был похож: застенчивый и тихий, немногословный. Но с развитым чувством долга и, когда нужно, смелый до безрассудства. Со временем и голос прорезался, и командирские навыки появились. Гадкий утёнок после пары схваток с немцами превратился в прекрасного лебедя.

Я долго создавал отряд, учил людей, провёл с ними две успешные боевые операции; наконец, я просто узнал их, привык к ним. А тогда…

Алексей был в сознании. Он тянул ко мне руки, хватал за рукава, пытался что-то сказать. Но изо рта раздавались только хрипы, воздух выходил с кровью сквозь пробитые лёгкие. Я пытался его перебинтовать, пытался. Отчётливо понимая, что рана смертельная, что бьющийся подо мной человек обречён.

Потом бледный от потери крови Виталя с наспех перебинтованным левым плечом притащил на пару с Мишкой Леонида. Мальчишка был без сознания. Пуля пробила предплечье правой руки, в хлам раздробив кость. Плоть тут же пришлось резать.

Может, руку и смогли бы спасти в хорошей больнице, собрав осколки костей, прочистив и сшив рану. Но тогда это было просто невозможно.

И всё. Я, Виктор, Виталя и Мишка – вот и весь уцелевший отряд.

Было жутко. Хрипы умирающего, пытающегося что-то сказать Алексея, крик пришедшего в себя Лёньки, бабий вой… Они ведь тоже потеряли родных, кто-то был ранен. Я растерялся. Не мог понять, что делать дальше, как действовать.

Ситуацию спас Виктор. Что-то прорычал, организовал людей, заставил сделать носилки для раненых. Остальных, в том числе и меня, запряг собирать трофеи: винтовки, гранаты, пулемёт, боеприпасы, индивидуальные медицинские пакеты.

Если бы не он, отряд, вполне возможно, перестал бы существовать. Командир не имеет права на слабость, иначе его люди погибнут – в тот день я хорошо усвоил этот урок.

– И что дальше?

– Дальше? Мы пытались выжить, все вместе. Из пятнадцати спасённых четверо были ранены, двое умерло. Людей надо было кормить, дать хоть какой-то кров: в сентябрьском лесу по ночам очень холодно. А главное, нужно было не попасть в облаву, устроенную немцами. А постарались они знатно, бросив на поиски два батальона пехоты и мобилизовав всех местных полицаев. «Бобиков» мы боялись больше всего: они знали в лесу каждый кустик.