В моей жизни появился новый человек, которому я обязан самой жизнью.

Не знаю, каких трудов Виктору стоило вытащить меня из болот, сколько усилий он потратил на то, чтобы выходить. Фактически то, что я выжил, – настоящее чудо. Впрочем, мой спаситель этого и не отрицает:

– На всё Божья воля, Никита! Крепко, видимо, молится за тебя твоя мать, раз Святая Богородица бережёт тебя. Без её помощи я бы тебя не спас, точно тебе говорю.

Виктор – человек очень верующий, начинающий и заканчивающий свой день молитвою. Вообще, выполнение утренних и вечерних молитвенных правил – обязанность каждого христианина, вот только далеко не каждый её блюдёт. Собственно, практически никто – по крайней мере, в эмигрантских кругах я такой традиции не знал.

А мой спаситель не просто отдаёт дань традиции или молится два раза в день просто потому, что так надо. Нет, он искренне проникся верой и всё, что делает, делает с любовью, славя Господа. Он поёт, именно поёт псалмы во время работы, а работает он всё время. Также и перед едой.

В его жизни всё как-то размеренно, основательно. Он никуда не спешит, за какое бы дело ни взялся – никогда не халтурит. Про семью отмалчивается, так что я стараюсь не бередить старые раны уже возрастного мужика, живущего бирюком. Сам себе пищу добывает, сам себе и готовит, причём даже простые вещи у него получаются очень вкусными.

К примеру, толчёная картошка. Ни сливочного масла, ни молока, и, казалось бы, что тут придумаешь? Но, разогрев на огне сковородку с постным маслом и аппетитно обжарив в нём мелко порезанный лук, Виктор смешивает всё это с картошкой, которую предварительно толчёт в варившейся воде. В итоге у «пюре» появляется восхитительный ароматный, пикантный привкус.

Когда я начал вставать, у нас появилась традиция совместного чаепития.

Вначале встаём на молитву. В горнице перед столом висят на стене обязательные лики Спасителя и Богоматери, а также некоторых святых. Торжественно пропев «Отче наш», «Богородице Дево, радуйся», псалом Пресвятой Троице и ещё некоторые другие молитвы, которые я пока не запомнил, мы садимся за стол. Ничего лишнего: миска мёда, нарезанный крупными ломтями серый хлеб и чайник с заваркой – но как же всё вкусно! Чай пьём без сахара, да и заварка представлена смесью липы, чабреца, душицы и засушенных ягод лесной земляники, однако вкуснее чая я в жизни не пил. Мёд с хлебом под такой чай идут лучше всяких шоколадов и мармеладов; от печки, на которой греется кипяток, исходит приятное тепло. Хорошо!

И чем ещё мне приятны такие чаепития, так это разговорами! Виктор – удивительный собеседник. Где-то строгий, простой в общении, любитель доброй шутки, он очень мудрый и понимающий мужик, несмотря на то, что за спиной его нет ни университетов, ни академий, ни даже гимназий. Он оперирует богатым жизненным опытом и природным умом; мне очень импонируют его тактичность и умение слушать собеседника. А ещё что очень важно для меня – Виктор не спешит судить и осуждать, не торопится делать поспешных выводов.

Впрочем, такая размеренная жизнь у нас началась не сразу.

– Стой, куда ты?!

– Мне нужно… Предупредить, я должен… Хах… Я должен помочь им, спасти…

– Кого спасать собрался, воин? Ты полкилометра пройдёшь и замертво свалишься, только-только чуть ли не за чертой побывал!

– Я должен!

– Ты выжить должен, если кому-то хочешь помочь! А с твоей смерти тем, кого ты хочешь спасти, легче не станет. Ты суть дела поясни, может, чем я помогу.

На секунду остановившись и стерев со лба обильно выступивший пот, я впервые внимательно посмотрел на человека, которому, по-видимому, отныне обязан жизнью. Его лицо и некоторая схожесть со сказочным персонажем не были плодом моего воображения, объятого горячкой. Ещё он сухощав, высок и широкоплеч, а в целом производит впечатление человека надёжного и сильного духом.

– Вы, очевидно, спасли меня. Такие вещи не забывают. Но сейчас в опасности ещё несколько людей, которых я должен хотя бы попробовать выручить. Но вы правы, сам я до них не доберусь. Деревня, название которой я не знаю, расположена на грунтовой дороге, идущей параллельно шоссе, километрах в сорока отсюда. Нужно предупредить председателя колхоза, фельдшера и его дочерей.

– Фельдшера Иваном Степановичем кличут?

– Знаете его?

– А отчего же не знать? Тут в деревнях грамотные медики – большая редкость. Ивана знает вся округа. Предупредить, говоришь?

– В их деревне был уничтожен немецкий отряд. Они косвенно приняли в этом участие и теперь, я боюсь, их просто выдадут немцам.

Мой спаситель тогда сразу как-то посерел лицом.

– Хорошо. Завтра там буду, если не опоздаю, выручу. Тебе вот что – лежать, спать, пить. Оставлю тебе два ведра воды, разводи её с малиновым вареньем. Есть – каравай хлеба и мёд. Думаю, протянешь. И имя-то своё назови, солдатик.

– Никита. Никита Мещеряков.

– Ну, будем знакомы. Меня Виктором нарекли.

Как я и ожидал, рукопожатие большой, натруженной руки моего спасителя ощутимо крепкое.

Вернулся Виктор только на четвёртые сутки. Всё прошедшее время я по большей части провалялся в кровати. Иногда снова начинался жар и бредовое состояние, но тогда я кипятил воду, смешивал её с небольшим количеством холодной воды и малиной и жадно пил. Помогало.

Перевязки также делал сам. Бинты приходилось кипятить, а так… В целом, всё не так плохо. Оба пулевых ранения были сквозными, и мне очень повезло, что немецкие спецы вели огонь не разрывными пулями. Наверное, потому, что у них плохая баллистика, а на «охоте» хорошая прицельность важнее. Если бы не это, умер сразу.

Ещё сильнее мне повезло тем, что не были задеты внутренние органы. А начавшееся воспаление я сумел побороть каким-то чудом с помощью Виктора.

– Ну что там?! Не томи, братец, сердце из груди выпрыгнет!

Вид серьезного и сосредоточенного Виктора, такого же серого лицом, что и в прошлый раз, здорово меня напугал. Сердце забилось в тревоге, предчувствуя самое страшное.

– Не тот немец нынче пошел, не тот, что раньше. Звери, не люди…

– Всех?!

– Девочек, слава богу, успел вывести. Но и только. Когда уже отходили от села, видел, как немцы приехали.

Весть о спасении девочек будто сбросила камень с плеч.

– На бронетранспортёре и двух мотоциклах?

Виктор внимательно на меня посмотрел:

– А ты-то откуда знаешь?

– Честно? В бреду привиделось.

– Прозорливый какой-то бред… Да, именно на броневике, смахивающем на гроб, и двух мотоциклах. Потому-то я и задержался, что пигалиц к родне отвёл и не дал им назад броситься.

– А председатель и фельдшер почему с вами не пошли?

– Почему? Да правильно сделали, что не пошли. Народ-то с гнильцой, в последние годы привык друг на друга доносить. А сейчас, кто понимает, что немец лютый враг, а кто хочет уже при них выслужиться. Так что, то, что настучат, мужики понимали.

– Ну так тем более, почему? И что девок раньше не отправили?

– Не отправили, потому что не с кем и некуда, я тайно к своим вывел. Сами-то пигалицы никуда идти не хотели. А мужики поняли, что немцам жертвы нужны. Показательные. Вот и остались, в надежде на то, что «гансы» ими и успокоятся. И правильно, иначе других бы взяли. А так… Думаю, не станут «гансы» землю носом рыть пока что, не станут. Им сейчас это не с руки, да и не выгодно. В одной руке кнут, в другой пряник. Колхозы распустили, партийных активистов, кто остался, переловили – так многие из них сельчан в своё время крепко обидели. Вот и церкви открывают.

– А что черноризцы? Небось, сразу бросились им одно место лизать да немецкое оружие в молитвах славить?

Виктор резко побледнел, встал надо мной, как грозовая туча. Глаза мгновенно из усталых – суровые. Голос звучит глухо и твёрдо:

– Ещё раз такое про Церковь и священнослужителей скажешь – не посмотрю, что раненый. Пойдешь на все четыре стороны.

– Витя, ты чего?

– Ничего. Если бы ты знал, сколько «красные» здесь дел наделали, держал бы язык за зубами. Тут многие «гансам» служить будут не за страх, а за совесть, припомнив старые обиды. И просто чтоб ты знал, я церковным старостой буду, а до того десятку на Соловках отмотал за веру свою.

Тут уж пришел мой черед бледнеть:

– Так ты, выходит, немцам служить будешь? Не за страх, а за совесть? Тогда что ж ты меня спас, или за «ганса» принял? Так-то не так! Ошибся ты, староста!

– Охолони! Документ твой при тебе был, что энкавэдэшник ты, прекрасно знаю. Но ведь образ Божий живет в каждом человеке, опять же, ты на шее крест носишь, не пропащий человек. И за немцев я не ратую. За кнут рассказать не успел.

А кнут таков: всех коммунистов, комсомольцев, активистов – к ногтю! Всех, кто раненых у себя приютил, расстреливают на глазах у всей деревни, чтобы другим неповадно было и руку новых хозяев чувствовали! Так что я с тобой уже по острию хожу, но коли что – смерть за друзей свою приму, христианским подвигом спасусь. И если пошёл такой разговор, в прошлую войну я с «гансами» не братался. Накоротке с ними общался только в штыковых.

Уже чуть остыв, я протянул Виктору руку:

– Прости меня. Видишь, не понял тебя. Просто подумал, что раз немцы церкви открывают…

– Так Церковь Богу служит, а не «гансам». Это Господь сподобил, чтобы храмы открывали и службы в них вели и люди могли в них утешение найти, и помощь, и надежду. А что касается молитв, так не было и не будет в истории Русской православной церкви, чтобы за победу врага молились!

– А точно все церковники понимают, что немец враг?

– А как тут не понимать? В церкви люди неглупые, грамотные в основном, с пониманием. Разве Гитлер верующий, хоть и католик? Он-то, конечно, верующий, только верит в Одина, Тора и Локи и прочих языческих богов, суть демонов. Он оккультист, состоял, а теперь руководит новоязыческими сатанинскими орденами, оттуда и берёт вдохновение и жестокость. У себя в Германии он папскую церковь прижал, хотя и хитрит, до полномасштабных гонений не доводит. А здесь храмы открывает только потому, что ему сейчас это выгодно. Однако и нам это выгодно, потому и открываемся. Но за победу врага молиться не будем, тут не сомневайся.

Я же в эти секунды вспомнил про немецкие позывные – Локи, Валькирия… Да, Виктор прав! Но ведь не только Гитлер или фанатики эсэсовцы сатанисты. На моих глазах простые часовые, ещё тогда, когда мы искали «окна» в системе пограничных патрулей, беседовали про богов прошлого, про Рагнарёк. Тогда мне показалось, что это просто забава, ночные разговоры с целью нагнать жути, прям как в детстве. Но если допустить, что хотя бы часть немцев относятся к этому серьёзно, что они верят в Гитлера, как посланца богов прошлого, то на выходе мы получаем фанатиков, лишённых понятий человеческой морали. Но действительно уверовавших, что они эталонная нация и имеют право уничтожать тех же евреев, цыган, славян… просто потому, что те принадлежат к «низшим расам». И идеи Гитлера о превосходстве собственной расы и сплочения народа перерождаются в руководство к действию по истреблению «низших». В памяти тут же возникли образы видений о человеческом крематории. Климов обманулся и здесь.

– Но вот ты же сам себе противоречишь. Неужели те священнослужители, что так пострадали от советской власти, разве они не думают о том, что власть эту нужно ликвидировать?

– Думать, может, и думают, и думали, и верили, когда на Москву шёл Деникин, а на Петербург – Юденич. А сейчас на Родину напал враг, и двадцать второго июня, ещё до выступления Молотова, Патриарший блюститель митрополит Сергий обратился к верующим с воззванием, в котором благословил христиан сражаться с захватчиками. Русская православная церковь разделит судьбу народа.

– Ну и что, теперь, значит, все должны его послушаться?

– Плохо ты знаешь Церковь, Никита. Да, должны, поскольку в православном служении послушание – высшая добродетель.

Оставалось лишь только недоверчиво покачать головой…

Постепенно я иду на поправку. Раны зарубцевались, воспаление практически полностью спало, по крайней мере, меня больше не лихорадит. Как я понял, определённый лечебный эффект дала гребля, о чем не преминул спросить.

– Я от Ивана Степановича про этот способ прослышал. Больше, конечно, напоминало сказку, да и сам Степаныч привёл его в качестве примера медицины древних, сегодня не практикуемой. Просто с тобой у меня других вариантов-то и не оставалось.

А история, в общем-то, простая. Древние викинги, как сам понимаешь, не имели никаких лекарств. А раны, полученные в бою, воспалялись так же, как и сегодня, наверное, даже ещё чаще.

И был у них простой, но действенный способ. Когда викинга охватывала лихорадка, он садился один в тяжёлую лодку и грёб, сколько сможет. Если сердце выдерживало, зараза уходила из ран с потом.

– Так, значит, и моё сердце выдержало? Хм, а я уж думал, действительно чудо!

– Так чудо и есть! За вёсла садятся в сознании, а я-то тебя на болоте подобрал уже полумёртвого. И легче тебе не становилось. А потом, когда у тебя уже совсем жар сильным стал, ты вдруг заметался, задёргался, пытался встать, не приходя в чувство. Я подсобил, а иначе бы всё. И ведь не слышал я о таком, чтобы, когда человеку совсем плохо становилось от лихорадки, он был способен даже просто встать. Так что, вот тебе и чудо!

Виктор теперь целыми днями пропадает в деревне, где восстанавливает храм, освящённый во имя Георгия Победоносца. Церковный староста весь как-то подобрался, просветлел лицом, стал веселее и энергичнее – что значит воплощать мечту в жизнь своими руками!

Как-то раз вечером, когда он уже пришёл домой и после еды мы пили чай, я решил расспросить своего спасителя о его службе в армии. Решение это пришло не просто так: я собрался продолжить свою войну с немцами, и мне нужны были люди. Да и не только люди: любая информация о противнике (разведданные), контакты с местным населением, запасная база, связной и прочее, и прочее. Разговор получился довольно интересный:

– В пятнадцатом я на фронт ушёл, попал в пехотную часть.

– Во как! Самый тяжёлый год! Тогда ведь практически без артиллерии воевали.

– Что верно, то верно. Хотя знаешь, ведь на войне и в армии в целом всё зависит от командира.

Вот пример. Артиллерия у немцев была, конечно, сильной, снарядов много – но не до бесконечности. Тяжёлые гаубицы, которые траншеи в фарш превращали, работали по нам только перед наступлением. Полковые же трёхдюймовки были хороши атаку подавить да пулемёты заткнуть, но окопы от них защищали надёжно.

А у нас командир батальона был, капитан Зиновьев, очень грамотный офицер. Нас закопал в землю по самые уши, а чуть погодя заставил подготовить запасные позиции и связать всё это ходами сообщений. И запасные позиции, и ходы сообщений вели ночью, посменно. Думаешь, сладко нам было? Ненавидели его, садиста этакого, думали, что специально нас мучает, перед начальством выслуживается – ведь у других такого не было!

Правда, позже узнали, что начальство личную инициативу как раз и не особо-то поддерживает.

Так вот, капитан, помимо того, чтобы закопать нас, организовал целую систему разведки. «Языков» брали регулярно, хотя занятие было рискованным: немцы усиливали ночную бдительность и шмаляли из пулемётов на каждый шорох. Тогда наши подбирались ближе к немецким позициям и брали или боевое охранение, или перехватывали разведку врага.

Помимо того, в окопах и на ничейной земле дежурили наблюдатели, которые отслеживали любые перемещения на той стороне. Немцы протянули проволоку с подвешенными консервными банками (как раз против наших «охотников»), так мы регулярно исследовали её по периметру. Когда «гансы» делали в ней проходы, как правило, ожидалось наступление, которое как раз и сопровождалось мощной артподготовкой.

Собственно, про то, что капитан Зиновьев организовал такую эффективную разведку, мы поняли чуть позже. Пока немцы не наступали, походы за «языками» или наблюдение в «секретах» подразумевалось, как само собой разумеющееся.

Но вот настало утро, когда нас всех внезапно отвели на запасную позицию. Точнее, даже ночь, а вот с утра пушкари «гансов» «заговорили» из всех стволов. Ох, что было… Земля дыбом вставала, грохот стоял такой, что люди буквально глохли. Я честно думал: умру.

И только когда гаубицы замолчали, а немцы пошли в атаку, каждый из нас трижды попросил про себя прощения у капитана и поблагодарил его за спасённые жизни.

И воевал наш комбат грамотно. Атакующих подпустил поближе, а потом из всех батальонных пулемётов – раз! Да ещё и позиции расчётов расположены так, что в бок врагу бьют. Немцы много народа потеряли от кинжального огня! А пока «гансы» очухаться не успели, капитан лично нас в штыковую поднял. Немчура даже сообразить ничего не успела, разбили мы их в пух и прах! Я тогда своего первого «ганса» взял, на штык насадил… А вот другие батальоны полка попали под раздачу гаубиц по первому разряду. И если бы мы на своём участке немца не разбили, потеснили бы нас, как пить дать. Правда, чуть позже полк и так отступил, но не бегом, не бегом…

Вот как понять, что командир правильный? А очень просто! Он о своих людях заботится, и проявляется эта забота во всём. Пробу с пищи капитан лично брал первым, с интендантами ругался по-чёрному, дело до скандалов доходило. Когда отступали, разведчиков (а держал он их при себе) отрядил привести какую скотину. Всё равно ведь немцам достанется, а мы на марше горячее мясо ели.

Одновременно он очень жёстко наказывал тех солдат, которые лишки еды прятали, не сдавали в общий котёл. И правильно делал, ведь на запах еды прибегали крысы – разносчицы всякой заразы. Внимательно следил за солдатами, чтобы чистыми были и чистоплотными, ибо чистота – залог здоровья. Если кто заболевал, сразу личным приказом изолировал от остальных, чтобы зараза не распространялась. Внимательно следил за обмундированием, лично ездил получать, чтобы выдали хорошее. Одним словом, всеми правдами и неправдами делал так, чтобы его солдат был здоров, накормлен и снаряжён. Да ещё и по оружию: старался получить на складах как можно больше боеприпасов, даже «мёртвые души» у нас были – боеприпас выдавался с расчётом на количество людей. На котловое довольствие список подавал честный, а вот патронов и гранат старался получить поболе. И немецкие трофеи, особенно пулемёты и гранаты хотя бы, пытался попридержать у себя. Однажды захватили бомбомёт, так у батальона целую неделю имелась собственная артиллерия!

Ещё господин капитан внимательно следил за нашей боевой подготовкой, особенно стрелковой. Как только начиналось позиционное сидение, так и учимся стрелять. Лучших стрелков выбирал, им выделялись лишние патроны, и начиналась «охота».

Мы, когда получалось, немцев доставали прямо с позиций, но такое бывало крайне редко – слишком большое расстояние. Подползали к их траншеям, выбивали наблюдателей, пулемётчиков, офицеров. В основном пулемётчиков. Придумали даже такую схему: к спусковому крючку одной винтовки прикрепляли верёвочку, ствол закрепляли. За верёвку потянули, выстрел – бах! В ответ начинал строчить пулемёт. А по вспышкам вдвоём, втроём разом ударяли – и прятаться. Бывало, что доставали немца, кайзеровские МГ без щитков были. Но и потери несли, конечно: немцы не дураки, ловили нас, и стрелки среди них были хорошие. Ничего, мы учились быстро: и место выбрать, и запасное место, и цель подождать, и отползти незаметно, и прождать целый день не шевелясь… Война – лучший учитель.

Правда, у «гансов» скоро появились винтовки с линзовыми прицелами, и они на нас целую охоту открыли. «Мосинок» с такими приспособлениями не было, так что с ничейной земли немчура нас потеснила. А затем и «охотиться» начала, и очень успешно. Но мы «гансов» от таких вещей отучили быстро, голь на выдумку хитра! Сделали пару чучел, аккуратно их так высовывали – немец бах! Чучело вниз, а позицию стрелка засекали. Так определили их основные «лёжки».

Немного времени спустя устроили засаду: три лучших стрелка на ничейной земле хорошо так спрятались и подловили немца на чучелках. По вспышке выстрела накрыли одного, а второго стрелка взяли наши охотники – в сумерках, когда тот попытался отползти. Одним из стрелков, к слову, был я, за что и получил Георгия четвёртой степени.

– Нехило! А дальше?

– А дальше меня ранили. Лежал в госпитале, откуда был направлен в формирующуюся отдельную Черноморскую морскую дивизию.

– Это в ту самую, которую комплектовали только из георгиевских кавалеров?

– Так точно! Особая дивизия, которая создавалась для захвата древней греческой столицы – Царьграда.

Тогда мы зажили, конечно… Дивизия формировалась под контролем лично Верховного главнокомандующего, то есть, самого императора. И это не пустые слова: как оружием, так и провиантом нас снабжали не хуже гвардейских частей. И готовили серьёзно. У офицеров имелись подробные карты Царьграда и укреплений, защищающих город, так что мы примерно знали, где и в каких условиях будем наступать. Учения всех ступеней, стрельбы, бомбометания, даже пробные десанты проводились постоянно, но ведь и какова миссия – добить османов, выиграть войну! Офицеры нам объясняли, что, захватив Царьград, мы перережем важнейшую железную дорогу, по которой из глубинной Турции шли поставки продовольствия в Германию. А ведь без провизии много не навоюешь.

Я думаю, так бы оно и было. Ещё бы чуть-чуть, и провёл бы Колчак успешный десант, и подняли бы мы Святой Крест над собором Святой Софии… Но, видимо, не было на то Божьей воли. Февральская революция тут же расслоила армию преступными приказами, недопустимыми в военное время. Солдат обсуждает и имеет право не выполнить приказ офицера. Это каково? Разброд в умах и сердцах людей до хорошего не довёл…

– А в Гражданскую?

– Я, можно сказать, в Гражданскую не воевал. Здесь был, с ляхами с начала и до конца дрался. Мобилизовали большевики, но так поляков здесь никто особо-то и не любил, ещё с давних времён, так что, дрался я на совесть. И многие также, что паны оценили по достоинству. Не знаю, где как, но при мне панове упражнялись в точности стрельбы по пленным. Звери, и русских сильно не любят.

Но правду за правду, так сказать. Про меня ты теперь знаешь всё. Я же про тебя практически ничего. Не обижайся, Никита, но не похож ты на энкавэдэшника. И крест нательный, и ведёшь себя как-то… отлично, не по-нашему.

Запираться я не стал и вкратце осветил основные этапы моей судьбы. И про спасение мамы отцом, породившее их взаимное чувство, и ответное спасение папы матушкой. И про то, что отец воевал в Белой армии и остался прикрывать в Крыму нашу эвакуацию.

Про детство, проведённое в Марселе, становление меня боксёром и бойцом шоссона, конфликт с бандитами и Раулем. Про встречу с дроздовцами, уничтожение банды и первое в моей жизни убийство.

Про Испанию, боевое крещение на Пингарроне, где погиб наш отряд, а я впервые встретил «красных» соотечественников. Про войну с басками, про их мужество и встречу с Дунишей. Про уничтоженную Гернику и моё бегство из Испании.

Как же давно это было… Затем был краткий рассказ о жизни во Франции и учёбе в артиллерийской школе. Рассказал о недолгом, но насыщенном моём пребывании на фронте, после которого был плен, «предложение, от которого нельзя отказаться», и подготовку в учебном батальоне «Бранденбург-800».

Поведал я и о событиях совсем недавних, в том числе о диверсионных операциях, в которых принял самое деятельное участие. О том, как в деревне я понял, что выбрал не тот путь, и как попытался всё изменить. Про последний бой, в котором принёс себя в жертву сознательно, чтобы искупить совершённое зло.

Виктор сидел просто ошарашенный всем услышанным. Заговорил не сразу:

– Вот это да! Не ожидал, не ожидал… Людей с такой историей, я думал, просто не бывает. Если только в книгах. И что же ты теперь собираешься делать? К «красным» тебе нельзя. Может, вас и выучили вести себя так, чтобы не вызывать первое время подозрений, но стоит только присмотреться, как в тебе обнаруживается нечто инородное.

– Да я к «красным» и не собирался, не хуже тебя понимаю, что меня там ничего хорошего не ждет. Тем более моя семья сейчас должна быть совсем в другом месте, так что мне и резонов никаких нет к большевикам прорываться. А вот здесь и сейчас я могу пригодиться.

– И что ты собираешься делать? Партизанский отряд какой искать будешь или сам его организуешь?

– Искать не буду, а вот организовать… Отряд не отряд, а группу, как и отделение в «Бранденбурге», человек десять-двенадцать собрать, думаю, возможно.

– И много вы навоюете вдесятером?

– А смотря что под войной понимать. Пытать счастья в полевых сражениях не получится, даже если у меня будет не десять человек, а тысяча. Немцы сразу найдут и авиацию, и танки, и артиллерию. Нет, тут дело в другом.

– В чём же?

– Хм. Вот скажи, что является залогом успешных действий немецких военачальников? Правильно, чётко сработанный и до мелочей продуманный план. До мелочей, а ведь подвоз боеприпасов, техники, людского пополнения и провианта мелочью никак назвать нельзя. А что является главным транспортным средством на больших расстояниях? Поезда, воинские эшелоны.

Немецкие офицеры, руководящие железнодорожными перевозками, настоящие виртуозы, дирижёры. Они даже процент различных поломок и выходов из строя подвижного состава рассчитывают, учитывают всё, вплоть до возможности нанесения авиаударов противником.

Но только всё-таки последние расчёты очень зыбки. Для того, чтобы на несколько часов затормозить движение эшелона, достаточно просто разобрать перед ним путь на несколько десятков метров. Утрирую, конечно, но всё же! И это несколько часов остановки немецкого наступления, своевременно не обеспеченного боеприпасом. Это несколько часов советским солдатам, за которые можно закрепиться на позиции, организовать эвакуацию, подготовить контрудар.

А если пустить эшелон под откос? Кстати, и крушение на железнодорожных путях можно подготовить без взрывчатки. В эшелонах трофеи: там, глядишь, минами или снарядами разживёмся. И пускай немцы принимают любые меры по охране пути – многокилометровые участки дорог надёжно не перекроешь. Здесь малое число группы, наоборот, преимущество.

Если всё получится, пойдёт слух, кто-то возьмёт с нас пример… А по Белоруссии тянутся те железнодорожные магистрали, что снабжают группу армий «Центр», нацеленную на Москву. И каждый удар по ним будет тормозить темп немецкого наступления.

– Толково. Вот что! На мою помощь можешь рассчитывать сколько угодно. Семья моя разбросана по стране, с началом войны про них ничего не знаю. Так что, по сути, я один.

Но есть ещё один человек, который, как я думаю, поможет нам всенепременно, и чья помощь тебе очень пригодится.