Когда сидишь в ненадёжном укрытии, которое может завалить землёй в любую минуту, когда твоё тело сотрясается от чудовищных ударов 150-мм снарядов, и ты всё ждёшь свой, то каждый ведёт себя по-разному. Многие молятся, впервые в своей жизни обращаясь к Господу. Кто-то ругается, некоторые вообще сходят с ума… Есть такие, кто, потеряв счёт времени, переживают эти секунды без каких-либо отчётливых мыслей.

Я уже воевал, уже попадал под артиллерийскую подготовку врага. Тогда я молился, потом забывался… Но сегодня перед глазами отчётливо встали картины мирной жизни. Не марсельского детства, а того времени, когда мы с матерью и женой вернулись из Испании…

…В своё время я обещал показать Дунише Париж. Оказавшись во Франции, я сразу выполнил обещание.

В предыдущий раз в столице я был совсем ребёнком, когда мы с мамой являлись фактическими беженцами. Тогда город оставил в моей памяти лишь смутные, неясные образы чего-то роскошного, но безумно далёкого. Оказаться в Париже вновь, но теперь уже при деньгах, было чем-то вроде мечты, чем-то вроде красивого жеста, с которого стоило начать новую жизнь.

Город поражал, восхищал и просто оглушал размерами, красотой и многолюдством. В первые часы пребывания в нём казалось, что мы попали в какую-то сказку – недаром Париж считается одним из самых красивых (если не самым красивым) городов мира. Количество великолепных дворцов в нём неисчислимо – Елисейский, Луврский, Люксембургский, Бурбонский, Матиньонский, только что построенный Шайо… И каждый из них имеет свою особенную историю и легенды, которые сочно и интересно расскажут экскурсоводы или пожилые парижане, желающие просветить молодых провинциалов.

Но разве только дворцы украшают город? Здание Парижской оперы, Пантеон или Дом инвалидов, собор Парижской Богоматери или базилика Сакре-Кер, разве они не сравнимы с их красотой? А визитная карточка Парижа? Казавшаяся современникам монструозным сооружением, в наши дни Эйфелева башня присутствует на всех фотокарточках города. Парижане считают её символом, и кажется, что современный вид столицы без неё совершенно невозможен.

Мама бывала здесь ребёнком, и кое-что запомнила о городе, девушкой же немало прочитала про «столицу любви». Поэтому в первый же день мы отправились на Монмартр. Тяжёлый подъём компенсировался потрясающим панорамным видом города. Мама показывала на тот или иной дворец или церковь и рассказывала всё, что знала об этих местах. Экскурсовод из неё получился весьма недурственный, мы с Дунишей просто заслушались!

Квартал запомнился своей особенной атмосферой. С одной стороны, монументальное сооружение базилики Сакре-Кер, с другой – дешёвые бистро, кабаре, знаменитый «Мулен Руж», площадь Тетр, где мы заказали два портрета: один со мной и Дунишей, один со мной и мамой. После чего вкусно подкрепились в недорогом бистро, где официанты с чувством поведали легенду о происхождении названия заведения. Их версия заключалась в том, что казаки в далёком 1814-м любили подогнать нерасторопных разносчиков и поваров, при этом выкрикивая русское «быстро!».

Монмартр – квартал творческих людей, а площадь Тетр – их столица. Неторопливо обедая на летней веранде, прилегающей к ней вплотную, мы стали свидетелями выступлений поэтов и музыкантов, каких-то фокусников и комедиантов, и ведь никто не мог утверждать, что эти уличные артисты никогда не получат мировой славы и признательности. Жители Монмартра часто выбиваются в люди.

Время бежало незаметно, а уходить из гостеприимного бистро не хотелось. Война, гибель товарищей, ранения, госпитали, конфликт с мафией – всё это наконец меня отпустило, осталось позади. Я наслаждался выступлениями уличных артистов, красками закатного солнца и танцем огня восточных красавиц, исполненным во тьме наступающего вечера. И насколько же мне было тепло и уютно, каким ласкающим и мягким был воздух, как ароматно пахло на этой площади…

Мы повенчались с Дунишей в Париже, в кафедральном соборе Александра Невского. Собор, построенный ещё при царях на пожертвования русских людей и императорской фамилии, был словно частицей ещё той, дореволюционной России. Значительное число русских прихожан, проживающих в Париже, только усиливало это чувство, а внешний вид храма напомнил мне резной терем из детских сказок.

Надо сказать, что после войны и службы с наваррскими рекетами я поменял своё отношение к религии, к Церкви. Наваррцы заставляли уважать свою веру поступками, и я счёл, что католическую Церковь по праву можно назвать всеобъемлющей, «ведущей». Но, как оказалось, с выводами я поспешил.

Как описать то духовное состояние, что я ощутил во время службы? Как описать то, что через слова молитв на церковнославянском со мной будто заговорили далёкие предки, словно ожили герои Невской битвы и чудского побоища? Казалось, что с церковными штандартами, стоявшими в храме, ещё русские богатыри шли в битву отстоять свою веру, свободу и землю…

Я молился Господу, Богородице, всем святым, которых знал, – и это был не призыв о спасении на смертном поле, это было общение! Да, ответных слов я на свои мольбы не услышал, но я чувствовал, что мои слова слышат, я ощущал присутствие тех, кому молился, тех, кто взирал на меня со Святых Образов… Впервые я осознал термин Благодать.

Дунишу крестили, крёстных удалось найти среди русских прихожан. Этих же славных людей чуть позже мы пригласили на венчание.

День венчания был особенным. Мама, крёстная и Дуниша втайне выбирали платье, а ночь перед бракосочетанием я жил в другом отеле. Впервые в жизни я причастился, познав таинство единения с Господом, великое Церковное таинство… Правда, ему предшествовало нелёгкое испытание – исповедь, на которой мне пришлось поведать все свои грехи. А там были не только убийства на войне: я был причиной гибели Рауля и бандитов Жерома. Пускай дроздовцы убеждали меня в правильности содеянного, в душе я считал себя виновным в гибели хоть и нехороших, но людей. Слава богу, батюшка не стал накладывать на меня строгой епитимьи и допустил и к венчанию, а по такому случаю и к причастию.

Комичной получилась ситуация с Дунишей: переводить через меня грехи на русский (и читать потом с листочка) она категорически отказалась, так что нам пришлось искать православного священника, владеющего испанским. (Во время крещения я переводил ей.)

…Но вот наконец само таинство венчания, состоящее из двух чинов: чина обручения и чина венчания. Всё происходящее помню урывками; несмотря на то, что я очень старался вникнуть в смысл читаемой службы, получалось не очень. Зато было чувство трогательного волнения от обретаемой нами с женой благодати и духовного родства, восторг от создания уже полноценной, окончательной семьи. Торжественность момента, случающегося единственный раз в жизни.

Я запомнил нежные прикосновения маленькой и тёплой ручки любимой, запомнил вкус церковного вина из той чаши, которую дают испить молодым. Я не знаю, был ли это просто кагор или вино каким-то образом ещё освящалось – ведь, освящённое, оно меняет свой вкус. То, что пили мы, было неповторимо сладким и ароматным – подобного я никогда раньше (и позже) не пробовал.

Никогда мне не забыть глаза моей маленькой супруги – во время венчания они стали просто огромными и невероятно восторженными, как будто свершилось нечто совершенно невероятное! Впрочем, ведь так оно и было.

Да, мы стали мужем и женой и перед людьми, и перед Богом. Теперь уже окончательно. Дунише довольно быстро выдали нансеновский паспорт, где отныне значилась моя фамилия, и каждый раз, когда я об этом думал, то счастливо улыбался.

Чем ещё запомнилась столица? Неповторимой красотой Парижской оперы и глубиной исполнения её артистов. Выбирали мы между «Кармен» и «Севильским цирюльником». Я был убеждён, что моя испанка захочет увидеть постановку, напоминающую ей о родном доме, однако Дуниша поддержала моё желание лицезреть что-то более жизнеутверждающее и весёлое. И «цирюльник» нас нисколько не разочаровал, искромётный юмор вкупе с интересным сюжетом были прекрасным дополнением к сильнейшим голосам певцов.

Конечно, мы были и на Эйфелевой башне – как и все, приезжающие в Париж впервые. Вид с неё открывается потрясающий, и место это особенное, однако эмоции от посещения «визитной карточки» города смазало огромное количество посетителей. Для полноты ощущений не хватало хотя бы видимости романтического уединения.

А больше всего в Париже мне понравились, странно, прогулки по многочисленным и неизвестным улочкам в старых районах, названия которых я не запоминал. Узенькие, выложенные брусчаткой, сплошь окружённые зданиями старинной постройки, они произвели на меня большее впечатление своим домашним уютом, чем всё великолепие дворцов. Редкие скульптуры или украшения из цветов смотрелись здесь более органично, чем их бесчисленное множество рядом с Лувром.

Неспешно гуляя с Дунишей по неизвестным маршрутам, мы выходили порой к набережной Сены или к многочисленным паркам города, с удовольствием съедая по мороженому или заказывая пару круассанов в бистро. И лирика прогулок по вечернему городу так сильно запала мне в душу, что старинные улочки Парижа снились мне много после…

Жизнь в столице не могла быть слишком долгой, высокие цены и праздность нашего существования очень больно били по карману. Жильё на ту сумму, что у нас имелась, приобрести возможным не представлялось. Так что мы приступили к поискам нового дома.

В конечном итоге мой выбор остановился на Пуатье. Дуниша хотела поселиться поближе к границе с Испанией (точнее, с Бискайей), а мама предлагала какой-нибудь маленький городок или даже деревню, где цены на всё были в разы меньше. Однако вся их аргументация была сломлена тем, что я сделал выбор со своей будущей профессией.

Я прекрасно осознавал, что мой потолок не ограничивается местом официанта или грузчика, а карьера профессионального боксёра была мне заказана после Марселя. В боях на тотализаторе всегда замешана местная мафия, а учитывая немногочисленность боксёров от сават или шоссона и тесное общение мира бандитов, меня могли легко узнать. В таком случае месть головорезов Карбона была бы неминуемой.

Но также я понимал, что без достойного образования не смогу получить хорошей профессии. Крайне важным был и сам выбор рода будущей деятельности. И покопавшись в себе, я осознал, что не хочу быть ни инженером, ни железнодорожником, ни банковским клерком. Нет, мой путь был иным. Я решил стать офицером.

На этот выбор повлияло множество причин. Всё детство меня угнетали сверстники, я жил с мамой в дикой нищете. И, несмотря на то, что благодаря этому я научился бороться за себя, я никогда не осознавал себя тем, кем был по праву рождения, – потомственным русским дворянином. В детстве дворянство для меня ассоциировалось с богатством, с сокровищами, сказочными теремами. Но только после общения с дроздовцами я понял, что истинный и главный долг любого дворянина – это безответное служение своей родине в той форме, на которую ты способен. И настоящий дворянин – это не богач, который кичится славой и наследием предков, нет. Настоящий дворянин – это человек, посвящающий свою жизнь и смерть Отчизне. И самый понятный мне вариант подобного служения – это военная карьера офицера.

Кроме того, для меня было крайне важно то, что русским офицером был мой отец. Я знал это с самого детства и, ещё не понимая истинного значения служения, уже ребёнком мечтал стать военным.

Своё боевое крещение в Испании я принял среди офицеров-дроздовцев, какое-то время даже командовал небольшой группой солдат (полуротой это точно не назовёшь, но всё же больше, чем отделение). И с того момента подсознательно уже считал себя офицером.

Так что факторов, повлиявших на моё решение, было много. И очевидно, на то была Божья воля: поделившись своими соображениями с крёстным Дуниши, я получил горячую и действенную поддержку. Я знал, что Владимир Григорьевич Белицкий был (как и многие эмигранты) офицером царской армии и белой гвардии. Однако я не мог знать, что он также является офицером-воспитателем в Русском кадетском корпусе-лицее имени Николая II и имеет определённые связи (Владимир Григорьевич воевал в экспедиционном корпусе во Франции). Перед венчанием он с удивлением и особым вниманием выслушал историю моего знакомства с Дунишей. А позже я рассказал ему о всех своих приключениях в Испании и о своём желании стать офицером. И по Божьей воле именно в его лице я заполучил ключик к осуществлению своей мечты, а точнее, рекомендательное письмо к руководству артиллерийской школы в Пуатье.

На оставшиеся у нас деньги мы смогли приобрести небольшую квартиру на две комнаты в уже довольно старом доме. Но на большее средств не хватало, а после Марселя мне и маме такое жильё (собственное!!!) представлялось дворцом.

Моё поступление откладывалось практически на год, и мне за это время необходимо было хорошо подготовиться к вступительным экзаменам, для чего требовались репетиторы. Поэтому, как бы ни было отвратно возвращение к работе официанта, мне снова пришлось лебезить и услуживать «господам». Хотя на этой работе были свои преимущества (чаевые, еда в заведении), делающие её более привлекательной, чем работа строителя или грузчика, так что жаловаться не приходилось. Особенно учитывая наше положение.

Мама также искала работу. Устраиваться в дворники я ей запретил, место швеи получить не удалось. Но неожиданно пригодились знания латинского языка: в аптеке рядом с нашим домом требовался фармацевт. Как-то получилось, что квалифицированного специалиста не нашлось, и аптекарь дал объявление, приглашающее грамотных людей, знающих латынь. Кандидатура матушки его вполне удовлетворила.

Дунишу, ещё плохо владеющую французским, на семейном совете решили оставить дома – присматривать за хозяйством и также заниматься с репетиторами. Так вроде бы успешно началась наша общая семейная жизнь.

Знаете, почему все сказки заканчиваются свадьбой? Потому что после свадьбы заканчивается сказка. Пока будущие супруги встречаются, влюбляются друг в друга, пока длится период ухаживания, молодые люди очень трепетно относятся к возлюбленной(-ому), боятся друг друга обидеть. Требования, предъявляемые к объекту влечения, минимальны: главное, чтобы человек был рядом и не изменял.

Совершенно иная ситуация ждёт супругов. Вместо того, чтобы праздно наслаждаться жизнью вдвоём, им приходится вместе жить и обустраивать свой быт: работать, готовить, убирать, стирать, ремонтировать и т. д. У каждого появляются свои обязанности, но далеко не каждый успешно с ними справляется, и не каждый согласен с их разделением.

Молодые жёны очень редко сразу становятся хорошими хозяйками. Это только свекрови в своих воспоминаниях сразу обладали многолетним опытом быстрой и вкусной готовки, безропотно убирали дом и т. д. На деле всё приходит со временем, но не все мужья это осознают. Как результат, когда новоиспечённая супруга оказывается не очень способной хозяйкой, супруг начинает предъявлять претензии: а почему не убралась, почему не приготовила? И так далее.

Жена, получив за неубранный дом или неприготовленный обед, идёт в контрнаступление, указывая на невыполнение каких-то мужских обязанностей, или упирает на тот факт, что у мужа их значительно меньше (по крайней мере, в квартире). Затем она призывает оказывать ей помощь в уборке и на кухне.

И что же? Супруг соглашается. Помощь любимой по дому кажется нормальным и разумным шагом. Но не тут-то было! Зачастую женщина очень быстро привыкает к тому, что мужчина готовит и убирает, и все её обязанности как-то плавно перетекают к нему (хотя опять-таки, роль паразита может «переходить»).

Если мужчина имеет голову на плечах, а также мужскую гордость, он сопротивляется, заставляя супругу не отлынивать. Но вряд ли он делает это в мягкой форме, нет: он начинает приказывать, ругать, тем самым заявляя свое высокое положение в семье. А у женщины из свободолюбивого горного народа вдруг обнаруживается сильный характер и дух противоречия. Если она не права, но при этом её ругают, она ни за что не признает свою неправоту.

В конечном итоге у молодых есть серьёзный шанс разобраться самим. Муж понимает, что грубость в общении с женой – не самое лучшее средство, и начинает общаться с ней спокойно, аргументированно. Жена, понимая на деле свою неправоту, учится вкусно и быстро готовить, начинает поддерживать порядок в доме. У молодых ещё много мгновений романтики, беззаботности, прогулок под звёздами и красивых признаний… Главное, чтобы не было третьей силы, активно раскачивающей лодку молодой семьи.

Конечно, речь идёт о родителях. Кто такой родитель? Это человек, давший жизнь своему ребёнку, обнимавший свою кроху ещё совсем малюсеньким, помнящий первые шаги малыша, помнящий, как он в первый раз звал его, как трогательно плакал… Родитель всю жизнь защищает и пытается помочь своему ребёнку, пытается оградить его от беды – ведь для родителя сын или дочка всегда остаются такими же крохотными, как и в первые дни их жизни. И эти чувства может понять только другой родитель.

А ещё родитель отличается от своего ребёнка тем, что он старше его и гораздо лучше знает жизнь. Точнее, он уже знает результат тех или иных действий и последствия ошибок, с ними связанных. Родитель в горячности своей любви забывает, что молодые учатся на своих ошибках, что в молодости также на ошибках учился, никого не слушая. А может, никого рядом не было, некому было учить… Главное, родитель знает только результат. Он забывает, что к результату нужно прийти, что этот путь молодые должны пройти вместе!

Конечно, ситуации бывают разные, иногда безотлагательное вмешательство просто необходимо.

Но чаще всего советы, данные ребёнку с позиции своего опыта, имеют не положительный, а отрицательный результат. Подмечая те или иные недочёты вторых половинок своих детей и рассказывая о них, родители фактически настраивают супруга(у) против любимого, создают дополнительную напряжённость в молодой семье. Хозяйский, практический опыт в семейных делах приходит со временем, только мамы (и папы) об этом забывают. Им кажется, что они всю жизнь всё умели, хотя это далеко не так.

Если один супруг чего-то не умеет, но при этом старается научиться (или со временем понимает, что учиться надо), а вторая половина не особо и замечает этот недочёт, то у них всё хорошо. Время пройдёт, и всё будет. Родитель же, достаточно умный, чтобы не выяснять отношения напрямую, но недостаточно мудрый, чтобы понять, что нужно время, рассказывает обо всём ребёнку. Рассказывает обо всём, что не нравится именно ему, родителю! А ребёнок, который понимает: родитель-то, по сути, прав, идёт выяснять отношения. И в ходе очередного конфликта, начавшегося ни с того ни с сего, супруги редко могут не раскрыть, что подтолкнули их к конфликту родители! И вот тогда начинается самое интересное…

Одним словом, надо было как-то ухитриться купить две квартиры. Но и денег не хватало, и вариантов доступных было немного, и маму жалко было одну оставлять. Какими будут последствия данного выбора, я и представить себе не мог.

Но в конечном итоге всё встало на свои места. С одной стороны, я стал добиваться от Дуниши того, чтобы она образцово содержала дом, с другой – запретил матери хоть намёком выражать своё недовольство супругой. Чего мне это стоило – отдельная история. Но тот факт, что летом я буду поступать в артиллерийскую школу и дома буду бывать в немногочисленных увольнениях, отрезвил моих женщин.

Год семейной жизни пролетел незаметно. Всё плохое осталось позади, а всё хорошее, все моменты семейного счастья, весь домашний уют настолько сильно въелись в меня, что я практически раздумал поступать.

Но мир менялся. В воздухе запахло большой войной. О войне не давала забыть Испания (мы активно следили за событиями гражданской), войну предсказывала стремительная милитаризация Германии (демилитаризация Рейнской зоны, оккупация Австрии). О войне судачили французы, и в их разговорах не было уже той веры в мощь собственной армии и её наступательного порыва. Все надежды возлагались на линию Мажино, но тут же вспоминали про «Центурион», не сумевший защитить Бильбао… Наконец, главное – моя интуиция также подсказывала мне, что война неотвратима, неотвратимо и моё в ней участие. И раз уж так, лучше принять её в должности артиллерийского командира, а не бесправного пехотинца, чьи смерти на войне исчисляются сотнями тысяч.

Несмотря на внушительную подготовку, занявшую практически целый год, к моменту сдачи вступительных экзаменов никакой уверенности в себе у меня не было. С юношества я всегда находился в неплохой физической форме, но на сдаче меня ожидали верховая езда и фехтование, дисциплины аристократические, но, на мой взгляд, давно уже мёртвые. Впрочем, дальнейшая моя учёба поставит под сомнение столь спорые суждения, а пока приходилось, сцепя зубы, разучивать приёмы сабельной схватки и фехтования на шпагах, до посинения скакать верхом. В какой-то момент я втянулся, и каждый раз, беря саблю в руки или преодолевая очередной барьер, я чувствовал себя настоящим аристократом. Впрочем, всё познаётся в сравнении: в школе из меня получился самый слабый фехтовальщик и наездник, а экзамен по физической подготовке удалось сдать лишь после демонстрации техники бокса и сават.

Я всю жизнь любил историю и географию, хотя мне пришлось изрядно попотеть, готовясь к сдаче. Тяжело было с физикой и математикой, а химию еле-еле вытянул на самый низкий балл. Трудности были и с иностранными языками: английский и немецкий я до того учил только в школе (немецкий), а уровень знаний казался достаточным лишь на фоне моих одноклассников-неучей. Репетиторы не проявили должного усердия (а может, я и сам не уделил языкам достаточного внимания), но экзамен я завалил. Пришлось идти ва-банк, демонстрировать знания русского и испанского. Это несколько смутило экзаменатора, и он (с оговорками и моими клятвенными заверениями) пошёл навстречу, допустив меня до дальнейших сдач.

А вообще, без рекомендательного письма у меня не было никаких шансов. Дело в том, что в артиллерийскую школу в Пуатье направляли наиболее подготовленных унтер-офицеров из действующей армии и младших лейтенантов, окончивших Сен-Сир или политехническую школу. Последние, как правило, были представителями дворянских фамилий и держались особняком. Я не принадлежал ни к одной из групп, более того, моё гражданство само по себе находилось под сомнением.

Всё решила личная встреча с начальником курса, которому были адресованы рекомендации.

Невысокий, крепко сбитый вояка, с щёточкой усов, до синевы выбритым подбородком, с холодным и цепким взглядом, оценивающе глядел на меня поверх листка бумаги. Он прочитал письмо, но продолжал держать его в руках, видимо, проверяя мою выдержку. С выдержкой в последнее время были проблемы, но я выстоял.

Затем состоялся долгий и вдумчивый разговор, в ходе которого капитан Шемаль последовательно расспросил меня про семью (особенно про отца), про мою мотивацию при отправлении в Испанию, очень долго расспрашивал меня об участии в гражданской войне. Его интересовало буквально всё, а наибольший профессиональный интерес вызвало, естественно, действие артиллерии.

Я также последовательно ответил на все его вопросы, после которых капитан уточнил непосредственно о моём желании стать французским офицером. Я ответил именно то, что думал о будущей войне.

Подытожил капитан словами: «Будешь служить. Нам нужны обстрелянные офицеры».

Так началась моя учёба и официальная служба. Что больше всего мне запомнилось за эти два года?

Унтера, к которым меня определили, по первости крепко невзлюбили «русского выскочку», «цивила». Командиром отделения я, естественно, не стал, а потому все «лучшие» наряды доставались мне, и заступал я в них через сутки. В увольнения я не ходил (командир отделения ни за что не соглашался подписать листок, откровенно смеясь в лицо), учёба также не могла выпрямиться из-за пропусков занятий (через сутки наряд!). Офицеры не лезли во внутреннюю жизнь курсантов, считая, что «молодой» или «заслужил» наряды провинностями, или вместе с другими не признавали гражданского в артиллерийской школе.

Однако всё изменилось, когда к нам приехала группа английских военных, предложивших, между прочим, товарищеский спортивный матч. Состязались по нескольким дисциплинам, в том числе и по боксу. Тут-то про меня и вспомнили.

Французы откровенно плохо владели искусством английского мордобоя, но также не изучали и отечественный сават. В итоге англичане вдребезги разбили сборную школы, выиграв практически все поединки. Практически всё и практически у всех. Кроме одного исключения.

Британцы дрались классически, их прямые удары были молниеносны и точны, но побеждали они в основном без нокаутов, просто перебивая соперников. Меня перебить не удавалось: я рвал дистанцию, втягивался в клинч, наносил много хуков и апперкотов с уклонов и нырков и раз за разом отправил в глубокий сон трёх оппонентов! Мне рукоплескала вся школа! Стоя!

Но последний англичанин, до того не вступавший в схватки, сумел мне доказать, что классический бокс рано списывать со счетов.

Меня нехорошо кольнуло спокойствие оппонента. Не то чтобы напускное, а неподдельное – англичанин был явно уверен в себе. И это после трёх поражений его соотечественников! Поэтому я начал не спеша, поддёргивая противника провоцирующими выпадами левой руки и чуть тесня его в угол ринга.

Но боксёр, сделав пару шагов назад и никак не среагировав на выпады, молниеносно выбросил левый джэб. Привычно нырнув под удар, я попытался развить контратаку, но мой кросс только рассёк воздух: англичанин легко ушёл в сторону. Он уже видел меня на ринге и изучил мою тактику, поэтому без труда переиграл.

Теперь ближе к канатам стоял я. Привыкнув работать на контратаке, я решил дать возможность развить активность оппоненту и тут же пропустил правый прямой. Англичанин будто взорвался ударом, отбросив меня назад.

Я мгновенно поднял руки, ушёл в сторону… но противник остался стоять в центре ринга, победительно вскинув руку.

Это была красная тряпка: почувствовав позор унижения, я бросился вперёд, желая просто сокрушить британца! И чуть не проиграл бой: противник легко уходил от ударов, резал углы и постоянно пробивал встречные прямые, точно находящие голову. Я же ни разу акцентированно не попал: кулаки или бесполезно резали воздух, или утыкались в блоки.

Пока шло краткое время отдыха, англичанин насмешливо и снисходительно посматривал на меня. Но второй раз у него уже не получилось завести противника. Я уже понял, насколько оппонент силён и опасен, поэтому предельно собрался и не позволил себе лишних эмоций.

Прозвучал гонг, и мы вновь стали сходиться. На этот раз я сам много маневрировал, уходил от атак разрывом дистанции или нырками. В зале стали улюлюкать и свистеть. Британец же стал понемногу злиться, снова попытался вывести меня из себя, вскинув руку и призывно раскрываясь. Нет, я только в ответ манил его: иди ко мне!

И он пошёл. Только на этот раз я знал, я чувствовал его удар. Противник выстрелил им как пружина, и именно туда, куда я должен был нырнуть! Но показав нырок, я мощно ударил вразрез в живот правой и тут же пробил апперкот! Голова британца взлетела вверх, но мгновение спустя мой мир будто взорвался от мощного хука! Меня отшвырнуло к канатам, но я не упал. Британец со свирепо перекошенным лицом прыгнул вперёд, желая добить – и поймал встречный кросс! От левого хука, брошенного вдогонку, он отклонился, контратакуя правым боковым, но я нырнул под него, достав корпусом мощнейшим правым крюком. Он явно сбил его дыхание.

Англичанина спас гонг.

Третий раунд прошёл пассивно: мы оба работали прямыми, не ввязываясь в рубку. Четвёртый, пятый, шестой, седьмой… Я очень устал, никогда мои бои не были столь долгими. Но приходилось сражаться, сражаться за честь школы, за своё право быть её курсантом.

На этот раз чуть «повальсировав», я отступил в угол. Противник встал напротив: он был как кобра, готовящаяся к броску. Но за секунду до атаки я дёрнулся вперёд и тут же откинулся назад, проваливая акцентированный кросс англичанина… и нанося мощнейший встречный прямой! Противник упал, рефери начал счёт! Победа!!!

Я поторопился. На пятой секунде британец встал, коротко усмехнулся и жестом поаплодировал мне. Я рискнул, попытался его добить. Как я бил! Англичанин всё время рвал дистанцию, контратаковал, но я принимал неакцентированные удары, сам же бил много сильнее! В какой-то момент он пропустил прямой по корпусу и, согнувшись, прижался к канатам. Будто превратившись в отбойный молоток, я обрушил ураган сильнейших ударов, которые должны были просто убить человека! Каждый удар мог быть последним.

Но в какой-то момент, не чувствуя уже никакого сопротивления, я просто остановился. Остановился на мгновение, только лишь вздохнуть… и пропустил. Апперкот был столь стремительным, что я ничего не увидел и не понял, просто очнулся, лежа на полу. Рефери отсчитал уже десять. Прозвучал гонг. Спасительный гонг, остановивший отсчёт моего нокаута.

Даа… это было что-то. К сиденью меня вели, я ничего не понимал, ноги подгибались. Кто-то хотел выкинуть белое полотенце, но я остановил его жестом:

– Ради школы…

Весь раунд я просто стоял в углу как совсем недавно британец, послушно позволяя делать ему из себя отбивную. Но не упал. Еще три раунда я немного двигался. Он тоже немного двигался, мы обменивались короткими ударами, иногда даже точными… но обострять были просто неспособны. И вот конец боя.

Меня, шатающегося, вывели в центр ринга. Это был самый тяжёлый мой бой, и я его проиграл. Проиграл, несмотря ни на что. Я знал это и лишь пытался виновато улыбаться вдребезги разбитым лицом.

Рефери выкрикнул что-то непонятное и… поднял руки обоих боксеров. Ничья!!!

Конечно, это была политика: никто не хотел конфликта между союзниками, который мог породить этот поединок. Британец что-то одобряющее шепнул мне, но я его не понял, лишь устало кивнул в ответ.

Когда я проходил сквозь ряды ликующих сослуживцев, они аплодировали стоя, бешено выкрикивая моё имя и мою национальность. Да, я русский, спасибо, ребята, что напоминаете… В конце меня ждали унтера моего взвода. Вперёд вышел командир отделения и молча протянул мне четыре увольнительные.

Дома мои женщины чуть с ума не сошли, увидев моё лицо. Когда с меня сняли рубаху, маме чуть ли не стало плохо. Насилу успокоили.

Узнав подробности схватки, очень удивилась Дуниша. После того как я на её глазах в пух и прах разбил трёх марокканцев, ей было как-то странно видеть меня в таком состоянии. Ну, ничего. Для меня главным были эти моменты истинного, домашнего счастья. Только служившие на казарменном положении поймут, что такое домашнее увольнение. Да ещё и на целых четыре дня!

Отношения с курсантами изменились в корне. И дело было не только в ставшем уже легендой поединке. Когда я вновь вернулся в казарму, мы поговорили с унтерами по душам. Как оказалось, для них не было секретом моё участие в войне в Испании, так же, как и выбор стороны, за которую я воевал.

Так вот, несмотря на то, что политики Франции во многом шли на поводу у англичан, понуждавших закрыть глаза на помощь франкистам и требующих не оказывать её республиканцам, большинство французов (особенно в военной среде) симпатизировало последним. И в первую очередь как раз потому, что франкистам помогали итальянцы и немцы – потенциальные враги. Отрицательное отношение ко мне было вызвано именно этим, но никто не захотел со мной просто поговорить о недавних событиях моей жизни. Что же, хоть после турнира заговорили!

История моей семьи, рассказ о дроздовцах и их идеалах (про Марсель я разумно промолчал), а также подробности моего боевого пути произвели на французов сильное впечатление. Достаточно сказать, что командир отделения стал обращаться ко мне на «вы», а в коллективе за мной закрепилась «должность» третейского судьи. Да к тому же я совершенно забыл про наряды.

Многое в артиллерийской школе было мне в новинку. Мирная армия предстала с той стороны, которой я раньше не знал: те же наряды, помешанность командиров на чистоте помещений, внутренняя обострённость отношений в коллективе, жизнь по строгому распорядку… Воровство. Бывало и такое, хотя «крыс» наказывали жёстко. Очень ценились увольнения, которые нужно было заработать не только отсутствием недочётов по учёбе, но и личной успеваемостью. А командиры к тому же мотивировали нас «помогать» товарищам, «отбивая» увольнения всему взводу за плохую оценку хоть одного бойца.

Учёба же мне нравилась и была безумно интересна – будущих французских артиллеристов готовили на совесть.

Началом нашей подготовки стали занятия по определению расстояния до цели. К слову, после Испании у меня и так развился отличный глазомер, я действительно был одним из лучших курсантов, но некоторые вещи были и мне в новинку. Если определять расстояние по звуку, вспышке выстрела в ночи, отрезкам местности, ну или при помощи большого пальца правой руки я умел, то работы с тем же биноклем, определения с его помощью отклонения разрыва от цели я не знал.

Нас учили грамотно определять по характерным признакам замаскированные цели: дзоты, командные и наблюдательные пункты, вражеские батареи; по струям дыма – расположение миномётных расчётов. Учили правильно указывать цель расчёту и грамотно выбирать точку наводки, учили тонкостям правильной установки и чтения угломера панорамы.

До начала боевых стрельб мы до автоматизма оттачивали навык правильной горизонтальной наводки орудий и вертикальной – миномётов. Соответственно, на первых настоящих стрельбах мы били по неподвижным мишеням, учились брать их в «вилку». Чуть поднаторев в данном направлении, мы перешли к самой важной части нашего обучения – стрельбе по движущимся целям. В первую очередь это могли быть танки (самый страшный наш противник) и броневики противника. Неплохо наловчившись бить неподвижные мишени, курсанты вполне сносно научились брать фигуры упреждения и поражать цели, двигающиеся под углом или боком к орудию. Кроме того, мы научились верно определять расстояние при любой температуре воздуха.

Однако обучение в артиллерийской школе вызывало у меня двоякие чувства.

С одной стороны, наученные горьким опытом Великой войны, французы полностью избавились от лишнего щегольства и бравады. Давно была забыта «теория решительного натиска», согласно которой отвергались создания любых фортификационных сооружений, и артиллеристы вели бой с открытых позиций. Канула в Лету яркая, разноцветная форма, которая должна была возбуждать боевой дух солдат (на деле она значительно облегчала труд стрелков противника). А сами пехотинцы больше не ходили в атаку в полный рост, в плотных шеренгах, которые начисто выкашивал артиллерийский и пулемётный огонь врага.

Сегодня школа готовила профессиональных военных. Солидный теоретический курс давал по-настоящему академические знания; необходимые нам формулы и функции, а также табличные значения вытесняли из головы все посторонние мысли. Разбуженный ночью курсант был способен с ходу выдать радиус разлёта осколков, фугасное действие или значение бронепробиваемости тех или иных типов снарядов.

Практические занятия проводились регулярно. По числу боевых стрельб, проведённых с курсантами, школа выходила на одно из первых мест в мире! Не случайно для её выпускников попадание с 800 метров из противотанковой пушки Гочкинса (нашего основного противотанкового орудия) в мишень размером 80 на 80 сантиметров было средним результатом!

Кроме того, очень большое внимание уделялось искусству фортификации: преподаватели, зачастую являющиеся ветеранами-фронтовиками, азартно зарывали нас в землю по самую макушку, доказывая важность своевременной подготовки позиции. Мы столь же азартно ругались сквозь зубы самыми последними словами, но каждый курсант в душе осознавал необходимость и такого учения.

Помимо непосредственно фортификации и огневой подготовки, большое внимание уделялось маскировке и тактике ведения боя, в том числе подготовке засад.

Оставшееся время было разделено между прочими дисциплинами, среди которых на первое место выходила проклятая всеми курсантами шагистика. Причём, как мне кажется, проклинали её не только во Франции…

Стандартной подготовке пехотинца (стрельбе из винтовок и личного оружия, метанию гранат, штыковому бою) было выделено незначительное количество времени. И само обучение было, мягко говоря, посредственным. Но на это имелись объективные причины: во-первых, задача артиллериста заключается во владении орудием, а не винтовкой; во-вторых, курсанты априори должны были владеть стандартным оружием, придя в школу армейскими унтер-офицерами или закончив Сен-Сир. Без ложной скромности стоит отметить, что багаж знаний, «заработанный» мною в Испании, позволял быть мне в этой дисциплине первым.

Физическая подготовка была обязательной частью нашей жизни, и, к слову, она помогала здорово сбросить напряжение учёбы. В первую очередь это были всё те же фехтование и верховая езда. Как уже было сказано, здесь я был в числе последних, зато осознал пользу обеих дисциплин. Что касается верховой езды, то в эпоху мотора лошадь, как ни странно, оставалась в армии главным средством передвижения, которое никак нельзя было недооценивать. Что касается фехтования, то оно здорово развивало тело, гибкость и координацию.

А вот именно рукопашный бой был представлен лишь факультативной секцией бокса, которую курсанты посещали разве что в свободные от учёбы дни. Я же, после памятного боя, секцию не посещал – не было времени.

Это с одной стороны.

Но с другой – складывалось полное впечатление того, что французское командование в очередной раз готовится к «прошлой войне». Да, насыщенность артиллерии в пехотной дивизии (2 артиллерийских полка, дивизионная противотанковая рота, а также батальонная и полковая артиллерия) вызывала уважение. Число батарей в стрелковой дивизии превышало число пехотных рот, а количество орудийных стволов (62 орудия, не считая 7 минометов) превосходило артиллерийскую мощь стрелковой дивизии любой иной армии мира.

Однако артиллерийский парк был представлен зачастую или устаревшими орудиями, или орудиями прошлой войны. К примеру, наше основное противотанковое орудие – 25-мм пушка Гочкинса – разрабатывалось ещё в 20-е годы. Относительная его бронепробиваемость была обусловлена значительной длиной ствола (проходя по нарезному каналу, снаряд получал высокую начальную скорость). Однако эта же длина делала более сложной маскировку орудия. Кроме того, к пушке прилагались лишь бронебойные боеприпасы; отсутствие в числе выстрелов осколочно-фугасных снарядов делало орудие малоэффективным против пехоты.

Но главный его недостаток, на мой взгляд, заключался в слишком маленьком калибре. Да, пулемётным панцерникам и итальянским танкеткам, да даже советским танкам с противопульной бронёй нашего калибра (с учётом длины ствола) его было достаточно. Однако я не мог поверить в то, что ни немцы, ни большевики не сделают должных выводов по результатам войны в Испании. Не мог поверить в то, что они не усилят танковую броню. Ведь у самих же французов новые танки выпускались с бронёй, превышающей толщину в 30 мм!

Довольно скоро мои догадки полностью подтвердились. У немцев появились средние и тяжёлые танки, а французская промышленность запустила в массовое производство новое противотанковое орудие калибра 47 мм. Его тут же начали изучать в школе; мне (да и всем курсантам) оно понравилось гораздо больше пушки Гочкинса. Однако был один существенный недостаток и у этой артиллерийской системы: её малочисленность.

Ещё большую тревогу у меня вызывали зенитные орудия. Не понаслышке зная возможности немецкой авиации, я с внутренним содроганием взирал на 3-дюймовые зенитные орудия Шнайдера, оборонявшие в прошлой войне Париж. Тогда они были достаточно эффективны против цеппелинов и первых бомбардировщиков, но именно в авиации немцы сегодня добились максимального технического развития! И разве можно было сравнить устаревшие французские пушки с 88-мм «монстрами» нацистов, которые я видел во время боёв на Хараме? На вооружении французов также состояли 40-мм зенитные пушки «Бофорс» и 25-мм зенитные орудия Гочкинса, некоторое количество «эрликонов». Но этих орудий было сравнительно немного, и в сумме они не могли обеспечить надёжную защиту от атак с воздуха.

Добавить к тому, что основу дивизионной артиллерии составляло 3-дюймовое орудие Шнайдера, принятое на вооружение ещё в конце XIX века, а парк тяжёлой гаубичной артиллерии был практически полностью представлен «пушками-ветеранами»… В общем, картина вырисовывалась тревожная. Оригинальной (и в чём-то более совершенной) была крепостная артиллерия, принятая на вооружение гарнизоном линии Мажино – но мне предстояло стать лейтенантом в обычном пехотном полку. Да и не вытащишь из дотов орудия, прикрепленные к потолочным рельсам…

Нет, всё это тревожило меня. Но, с другой стороны, ситуация в общем казалась не такой уж и плачевной. Во-первых, французская армия располагала значительным количеством мощных, хорошо бронированных танков, вооружённых аж 75-мм орудиями! Это даже не советские Т-26, которым не было равных в битвах на испанской земле. Последние значительно уступали французским машинам.

Во-вторых, нельзя было сбрасывать со счетов «неприступную» линию Мажино. Конечно, меня волновал тот факт, что инженеры, возводящие её, создали «Центурион» вокруг Бильбао. И «железный пояс» совершенно не оправдал надежды басков, но ведь его и не достроили! Тем более, что планы оборонительных сооружений своевременно оказались в руках франкистов. А вот три полосы обороны, достигающие в глубину до 90-100 километров и опирающиеся на старые французские крепости вроде Вердена, – они вызывали доверие. Курсантов несколько раз отправляли на стажировку к артиллеристам линии, и на всех нас произвела глубокое впечатление продуманность обороны. Подземные тоннели, соединяющие подземные форты, мощнейшие доты, пулемётные турели, «вырастающие из земли» за счёт хитрых механизмов, – и всё это под прикрытием дальнобойной артиллерии на железнодорожном ходу! Я представил себе, что мне пришлось брать эту линию в лоб со своими наваррцами, и внутренне ужаснулся. Нет! Даже представлять себе такое страшно!

Пускай ничего по-настоящему «неприступного» в этом мире нет, но чтобы прорвать укрепления линии, требовалась наверняка мощнейшая концентрация войск на одном участке. А пока они будут прорываться (мгновенно несколько десятков километров укреплений и ловушек не пройдёшь), место прорыва перекроют заранее подготовленные резервы.

Французское командование было убеждено в том, что линия Мажино на всём протяжении франко-германской границы практически непреодолима. Опираясь на её форты, можно не самыми большими силами сдерживать многократно превосходящие удары противника – это прекрасно понимали и немцы. Так что удар вермахта ожидался в Бельгии – там, где германцы уже один раз смогли добиться успеха.

И действительно, такое решение диктовал здравый смысл. Во-первых, бельгийская армия была несравненно слабее французской. Во-вторых, её границу не перекрывали мощнейшие оборонительные сооружения – когда Бельгия расторгла с Францией военный союз, последняя не смогла достроить линию Мажино на германо-бельгийской границе (по «прямой линии»). Вместо этого её достроили по франко-бельгийской, значительно растянув, – и именно здесь укрепления были самыми слабыми, а глубина обороны самой незначительной. Так что здравый смысл подсказывал немцам повторить план Шлиффена.

Но именно этого и ждали французы, сосредоточив на севере страны лучшие дивизии и собрав здесь большую часть бронетанковых сил. В случае нападения немцев на Бельгию предполагалось пересечь границу и встретить врага на чужой территории. Благо, в стране-союзнице хватало удобных естественных рубежей в виде полноводных каналов с крутыми берегами.

Кроме того, в войне с Германией французскую армию должен был поддержать многочисленный британский корпус, а также непосредственно бельгийские и голландские армии. Перевес союзников в численности войск и бронетехники был однозначным; командование было непоколебимо уверено в том, что немцы и на этот раз намертво завязнут в их обороне.

Так что мне, казалось бы, было нечего опасаться надуманного отставания военной теории французов, техническую слабость орудий которых с лихвой должны были окупить их многочисленность и подготовка артиллеристов.

Казалось бы…