Мне врезалось в память 26 апреля. В этот день я стоял в карауле; погода была явно неплохой. Моё уныние несколько разбавлял вид окрестных гор, и на секунду я позволил себе отвлечься от войны. Хотелось оказаться здесь снова, но только свободным человеком, чтобы вдоволь нагуляться по альпийским лугам, а вечером посидеть в каком-нибудь тихом кабаке с кружкой горячего глинтвейна у камина, просто смотря в огонь.

Мои мирные грёзы отвлёк шум авиационных моторов. Паника, возникавшая ещё со времён Харама, снова сжала сердце. Я успокоил себя тем, что на Севере практически нет республиканской авиации, а шум могут создавать только немецкие самолёты.

Догадка быстро подтвердилась: с тыла над головой прошла авиационная эскадра, при этом в ней было очень приличное количество самолётов, не меньше сорока. Это вызвало определённую тревогу: такие группы при мне ещё ни разу не утюжили передний край басков. А ведь после последних боёв нам обещали день отдыха, то есть ещё один практически гарантированный день жизни.

С другой стороны, самолёты могли нанести удар по разворачивающимся частям республиканцев; это могло означать то, что противник намеревается нанести сильный контрудар. И это тревожило ещё сильнее: вряд ли наступление можно сорвать одним авиационным ударом, разве что задержать.

Однако самолёты миновали передний край, затем углубились в сторону противника настолько, что я уже перестал различать их точки на горизонте. Сосущее чувство тревоги меня не покидало, оно только сменило «оттенок»: я чувствовал себя так, будто стал свидетелем какого-то порочного поступка. Причём свидетелем безмолвным и безучастным.

Некоторое время спустя, далеко в тылу горцев послышался гул разрывов. Он продолжался не менее двух часов, горизонт окрасился заревом пожаров. До самой смены я видел это багровое зарево, освещающее уже ночь. Немецкие легионеры давно уже пролетели над нами, а пожар всё не прекращался. И очень важным становился вопрос: кого бомбили немцы, и что может гореть так долго?

Ответы я получил два дня спустя. После бомбардировки баски начали покидать свои позиции, и мы довольно легко продвинулись вперёд. Пленные признавались, что они из батальонов анархистов и не имеют ничего общего с коммунистами (а я-то думал, что баски сражаются за свою землю, а не за политику).

Так вот, пройдя за два дня с минимальными потерями, мы заняли город Гернику. Точнее, его останки, уничтоженные авиабомбами и чудовищным пожаром.

Это было ужасно. Более инфернального зрелища перед моими глазами ещё не представало. Город был практически уничтожен: от большинства зданий остались только стены, многие из которых были также разрушены. Все улицы были завалены обломками зданий. В воздухе висел отвратительный смрад пожарища, смешанный с вонью разлагающихся тел. К этому запаху прибавлялось что-то горелое, вроде сожжённого мяса и палёной шерсти. Нетрудно догадаться, кто горел в том огромном пожаре.

Сотни людей – сожжённых, убитых бомбами и заваленных в разрушенных домах – их никто не извлекал, никто не пытался похоронить. Сама Герника стала огромным кладбищем, сам город был мёртв.

В одном месте на уцелевшей мостовой я увидел тела погибших людей, которых сумели вытащить и подготовить к захоронению. Среди них не было военных, а среди гражданских было совсем мало мужчин. Несколько стариков, много женщин и дети. И что самое страшное, большинство погибло не от осколков. На телах павших отчётливо различались пулевые ранения, нанесённые немецкими «машингверами».

Меня затрясло от ярости. Мрази… Они расстреливали женщин и детей, они же не могли не видеть, что стреляют по гражданским! Некоторые наваррцы, судя по суровым и мрачным лицам, разделяли мои чувства. Если бы в этот момент рядом оказались немцы, им пришлось бы очень плохо… Но в этот день нам и так довелось вступить в конфликт, который мог кончиться кровопролитием.

По улицам бежали рекете. Многие из них кричали, звали за собой, потрясая оружием. Толком не понимая, в чём дело, мы устремились за ними.

Наваррцы выбежали на площадь, где за круговой железной оградой росло дерево. Огромный, столетний (может, и более древний) дуб, который невозможно было охватить руками, он чудом уцелел во время бомбёжки. Рядом во множестве стояли марокканцы и бойцы других подразделений со строительным материалом в руках – топорами, пилами и т. д. Очевидно, они хотели его уничтожить. Но наваррцы оттеснили их, выстроившись в плотные шеренги.

– Зачем?! Мы спилим его, и баски навсегда забудут про независимость. Это их символ, мы уничтожим его, а вместе с ним и их волю!

– Да!

– Руби!

– Предатели…

– Да что мы стоим! Перебьём их!

Офицер терции Бегоньи, Хаймедель Бурго вышел вперёд. Рекете его уважали как смелого и решительного командира, уже много лет ярого приверженца карлистских идей. Его лицо сурово, но спокойно, а голос сух и негромок:

– Оружие к бою!

Мы все, как один, вскинули заряженные винтовки. Движение получилось столь синхронным, что вызвало невольный трепет противников. Но секунду спустя в нас нацелились марокканцы.

– Вы думаете, что одни имеете оружие? Одни вы способны его применить!? Да попробуйте, мы…

– Выше голов, залп!

Грохот стрельбы оглушительно ударил по ушам. Не знаю, почему у марокканцев не сработал рефлекс, но ответного огня не последовало. Видимо, от нас они не ожидали подобного отпора.

– Вы стоите на Испанской земле. Вы не знаете ни её истории, ни традиций. Это дерево священно для всех, ибо под ним короли Испании приносили клятву чтить законы. И тот, кто попробует к нему прикоснуться с топором или пилой, получит в своё тело столько свинца, сколько будет весить его инструмент! Я клянусь всеми Святыми, так и будет! Есть желающие?!

Вначале тихий, на последних словах голос командира ревел, как орудийный выстрел. И это возымело эффект, регуларес и иже с ними попятились.

Когда мы уже покинули город, пронёсся слух, что Гернику сожгли сами баски по приказу главы их правительства Агирре. Но это была заведомая ложь, и я своими глазами видел её доказательство. Однако кто-то из тех, кто не был с нами, уже поверил. И уже многие бойцы начинали спорить и доказывать, что «видели горцев с факелами», что «им никого не жалко», что «они нелюди». И кто-то разгорался «праведным» гневом к баскам; нас же, кто знал и говорил правду, называли лжецами. Да и наши офицеры «довольно деликатно намекнули», что стоит держать язык за зубами.

Что же, можно и промолчать. Но в душе-то мы знали правду, от которой было не спрятаться. И правда была такова, что я, отправившись воевать за «правое» дело в чужую страну, оказался на стороне тех, кто уничтожает свой народ. Между бойцами распространился слух о том, что бомбардировками также был разрушен город Дуранго, один из религиозных центров севера Испании. Почему-то в этот «слух» я поверил сразу, не задаваясь сомнениями.

Не было никакой войны за веру, не было «красных» и «белых». Может быть, где-то ещё, но только не на севере. Баски сражались за свою землю, и веры они не предавали: в каждом их батальоне был капеллан, никаких гонений на христиан здесь не было.

Они не являлись предателями: горцы были верными сторонниками карлистов лишь потому, что надеялись на обширную автономию или независимость в благодарность за помощь. Но автономию им дала Республика, и теперь они хранили верность уже «красным». Это было их понимание жизни, их главная цель, которую свободолюбивые баски несли сквозь века. И они искренне поддерживали того, кто готов был помочь её достичь.

И потому, несмотря на численное превосходство войск генерала Молы, несмотря на то, что на севере воевали лучшие франкистские части, мы не смогли бы сдвинуть горцев ни на метр, если бы не авиация немцев.

И «белыми» мы уже не были. В России контрреволюция зародилась в ответ на террор, в ответ на приход к власти иноземцев. А здесь франкисты сами привели чужие войска, которые за помощь могли потребовать всё, что угодно. С того момента, как итальянцы и немцы начали уничтожать испанские города, с того момента «белая» идея выродилась. И как доказательство тому в немецких газетах республиканцев стали именовать не «красными» и «белыми», а «испанскими большевиками» и «национальными силами». Как немецких националистов. Здесь не было продолжения русской гражданской войны, нет; в Испании родился прообраз новой, которая грянет в будущем. Сомнений в этом никаких не было: противники назвали себя и пробовали свои силы на «нейтральной» земле.

А где было моё место? Когда-то у меня была «своя правда». Впрочем, не своя, а правда «дроздов». Нет, конечно, был сыновий долг, была утраченная Родина, – но здесь я никак не мог её вернуть. И если на Хараме всё ещё было определено, даже после гибели отряда, то здесь и сейчас я был просто наёмником, которого гнали в бой. А ведь завтра мне могут приказать открыть огонь по женщинам и детям басков.

Конечно, этот приказ я не выполню. Только в груди разливается какая-то тоска и боль, я будто предчувствую беду. Мне не хочется есть и даже спать, я забываюсь ненадолго и тут же кошмары меня пробуждают. Это предсмертная тоска: все фронтовики верят, что перед «последним» боем они чувствуют свой конец. И уже много раз это подтверждалось. А ведь завтра снова в атаку…

«Только не предай своей чести и совести, и Господь тебя сохранит…»

А как же, мама, мне не предать её на чужой войне?

Господи, помоги мне…