Я проснулась резко, от жуткой головной боли. Она была еще сильнее, чем раньше. Я не понимала, где я и кто я. Голова стала комком пульсирующей боли. С кровати я буквально упала, пытаясь доползти до кухни и таблетки. Я не могла двигаться и дышать, а каждый удар сердца отражался ударом боли в голове.

Сжавшись в комок и зажмурившись от солнечного света, я доползла до кухни на полусогнутых ногах. Открыла шкаф с лекарствами, но их там не оказалось. Вспомнив, что вчера здесь был обыск, я начала судорожно открывать шкафы в поисках таблеток. Но их нигде не было.

Не в силах бороться с головной болью, я села на пол и поджала колени. Сейчас пройдет, потерпи. Всегда проходило и сейчас пройдет.

Я не услышала, как открывается входная дверь, как заходит Морозовов. Я сидела на полу в углу кухонного гарнитура и зажимала голову руками, пытаясь раздавить собственный череп.

— Оля? — услышала я приближающиеся шаги.

— Нет, не трогай! — взмолилась я. — Найди… лекарства.

Он нашел ящик с таблетками сразу.

— Какие? — спросил он.

— Красные.

Он высыпал содержимое банки на стол, потом я услышала звук открывающегося блистера и льющейся в стакан воды.

— Держи.

Я взяла протянутый им стакан и таблетку, быстро закинув ее в рот. Но его жалость только усиливала боль.

— Отойди, пожалуйста, со своей жалостью! — я почти плакала от боли.

Он отошел, но легче мне не стало. И только минут через десять боль начала отступать. Медленно, разжимая свой кулак и освобождая мозг. Я убрала руки от головы и вытянула ноги. Но головой еще не шевелила, боялась, что боль снова начнет возвращаться.

Когда сознание начало возвращаться, я подняла на Морозова взгляд.

— И часто с тобой так? — спросил он, все еще стоя в проходе.

— Почти каждый день. — тихо ответила я и начала подниматься. Подошла к раковине и засунула голову под холодную воду.

Он наблюдал за мной, как за какой-то диковинкой, и молчал.

— Все, я почти в порядке, — сказала я, вытирая лицо полотенцем и включая кофемашину.

Он не двигался. Боялся навредить или боялся меня, я не понимала.

— Что касается дневника, — начал он. — Это просто набор искаженных слов. Это не какой-то старинный язык, а словно расписывали ручку. Сейчас изучают чернила и бумагу, чтобы понять возраст написанного.

Значит, Иван и правда сошел с ума. Только что его довело — сила или тихие? Может, это началось после отказа от дара как побочный эффект.

— Я поднял архивы. Иван умер двадцать восемь лет назад от инфаркта. Никаких признаков насильственной смерти не было. У него не осталось близких родственников, только очень дальние, там от трех ступеней родства. Женат не был, детей тоже.

— Кем работал? — я обернулась на него.

Он покачал головой.

— Это нужно глубже копать. У нас только основная информация. И то, скорее всего, полученная от соседей. В то время в полиции дичь полная происходила.

Я понимающе кивнула.

— Ты говорил, что рядом с домом было убийство… Нашли преступника?

Он покачал головой.

— Там пустырь. Никаких свидетелей, ничего.

Я поставила две кружки с кофе на стол, ожидая его реакцию.

— Я не кусаюсь, — наконец сказала я. — Через твою черствость и холодность редко пробиваются эмоции.

Он не нашелся, что сказать, но сел за стол.

— Что с Павлом? — спросила я.

— Пусто, исчез. Машину его нашли, а он сам как сквозь землю провалился, — вздохнул он, хватая кружку.

— Я не верю, что это он сделал, — честно сказала я. — Его подставили.

— Ну ты же понимаешь, что мы не можем ловить тень в капюшоне? Я и так с Бурко торможу расследование, там все улики налицо, осталось только в суд отправить.

Я понимающе кивнула.

— Что со мной будет? — тихо спросила я.

— Тебе придется явиться на допрос. Говори, как есть. Да, знакомы, да, общались, приходил. Про убийства не знаю. Только давай без этих своих, — он махнул рукой, — Подниманий футболки и агрессии.

Я фыркнула.

— Что мне грозит?

— Много чего, Оль. По факту ни одной прямой улики, конечно. Но если прокурор захочет, он найдет. Достаточно того, что в день его исчезновения вы разговаривали по телефону.

Я опустила взгляд.

— Либо я сажаю Бурко и того водителя, в которого ты въехала, и прокурор будет доволен. Либо я продолжаю копать, ища сам не зная чего, но ты будешь под подозрением. И Павел твой тоже. Но кто-то должен будет сесть.

Я покачала головой. Его слова звучали как приговор, безжалостный и ранящий. И, к сожалению, он был прав. Только в любом случае сядут невинные люди, которые оказались жертвами странной мистической системы.

— Копай, — выдохнула я. — Пусть все будет честно и по закону. Мне терять нечего уже. Мне перетряхнули дом и душу, хуже уже некуда.

— Это тупик. Мы не можем арестовать твоего ночного гостя, — спокойно ответил он.

— Не можешь. Но нам нужно время, чтобы выяснить. Я поговорю с ними еще раз, попробую выяснить. Не чтобы найти виновного, а чтобы остановить убийства. — я покрутила стакан в руке. — Пока ты будешь вести борьбу на своей стороне, я буду вести свою. И когда мы остановим преступника, можешь сам решать, кого посадить, а кого помиловать.

Он молчал, пристально изучая мое спокойное лицо.

— Только не вставляй мне палки в колеса, — добавила я.

— Это безумие, — сказал он.

— Безумие — это то, что я с тобой разговариваю за чашкой кофе после того, как ты унизил меня и заставил показать свою слабость. Все остальное на этом фоне детский лепет.

— Оль, — он облокотился на стол, приблизившись ко мне. — Я не могу тебе обещать, что такое не повторится, и ты должна это понимать. Но для обид сейчас не время. А если ты умеешь считывать эмоции, то посмотри на меня и скажи — я правда хочу тебя унижать? Правда получаю от этого удовольствие?

Я смотрела на него, в его безумно красивые зеленые глаза и не понимала, чьи эмоции и чувства накрывают меня с головой. Боже, как же хотелось его поцеловать!

Я быстро поднялась со стула, убирая чашку в раковину и отворачиваясь от него.

— Ты можешь устроить мне встречу с Ириной? — бросила я через плечо, сжимая кулаки так, что ногти до боли впивались в кожу.

— Я попробую, — тихо ответил он после секундного молчания.

— И еще… — я обернулась, чтобы видеть его реакцию. — Ты должен быть готов к тому, что я не всегда себя контролирую. Приходя сюда, оставляй свои эмоции за порогом.

Он еще смотрел на меня несколько секунд, а потом поднялся, похлопал по карманам и достал телефон.

— Временный телефон, пока твой в работе. Мой номер там забит в записной книжке.

Я хмыкнула, глядя на небольшой смартфон.

— Следить за мной будешь?

Он тяжело вздохнул и пошел на выход.

— Не забудь, что тебе нельзя выезжать из города, — бросил он, хватаясь за дверную ручку. — Вообще постарайся не светиться нигде.

Он немного подумал и добавил:

— Если Павел появится, сообщи мне.

Я не могла ему пообещать этого, поэтому промолчала и даже не кивнула.

— Осколки футляра собери в пакет, я потом заберу для экспертизы. Может, удастся выяснить о нем что-нибудь.

Он вышел, и я посмотрела на его прямую удаляющуюся спину из окна. Странно все это. Его профессиональная сталь граничила с какой-то человеческой заботой и пониманием. Но могла ли я доверять ему? Могла ли перестать бояться после всего, что случилось? Есть ли гарантия, что это не спектакль, который он разыгрывает? Я не смогла прочитать его искренность, и очень жалела, что не стала телепатом. Голова гудела от вопросов и от непонимания.

Я вернулась в комнату, оглядела хаос, который оставила после себя полиция, и взялась за уборку. Все вещи я кинула в стирку, даже те, которые казались чистыми, но после чужих рук надевать на себя их казалось безумием. От этой мысли я тут же кинула взгляд на свою одежду, которую подхватила с пола и надела, не думая. Что же, ладно, иногда приходится пожертвовать своими принципами.

Я долго смотрела на свои разбитые сувениры. Некоторые сохранились, но у большинства были отколоты части игрушечного тела. Немного подумав, я принесла щетку и сгребла остатки своей старой жизни в мусорный пакет. Потом аккуратно собрала футляр в маленький целлофановый мешочек.

Потом я сгребла постельное белье, расставила книги на полку, еще раз подмела пол и помыла их вручную с жутко вонючим моющим средством. Но запах химии перебивал запах посторонних, их присутствие стало ощущаться значительно меньше.

Вспомнив о головной боли, я притащила в комнату блистер с лекарством и поставила бутылку с водой. Отлично, теперь пережидать приступ можно в кровати.

Осталось самое сложное. Решить, стоит ли говорить с тихими, рассказывать им об убийствах. Я смотрела в тот угол, где обычно появлялась фигура и вспоминала наш вчерашний разговор. Я просила забрать меня, но он не забрал. Почему? Может, есть среди них те, кто действует по их законам, а есть те, кто игнорирует их? Мне вроде достался нормальный, но где гарантия, что он просто не готовит меня к убийству, чтобы забрать по закону.

Решительно встав, я выключила свет.

— Тихон, выходи, — сказала я, — надо поговорить.

Фигура тихого появилась в том же углу, только он сразу снял капюшон и подошел к окну, чтобы я могла его видеть. Он встал по-человечески, прислонившись спиной к подоконнику и скрестив руки на груди. Чисто мужская поза.

— У нас происходит что-то странное, — сказала я, — убивают людей. Но убийцы помнят только одно — человека в капюшоне.

— И?

— Ты говорил, что вы не убиваете людей. Но возможно ли, что кто-то из вас настраивает людей на убийства? Передает им гнев, например?

— Исключено, — отрезал Тихон, — мы можем воздействовать только на эмпатов. Простые люди нас не видят.

— Хорошо, а если предположить, что убийцы — это эмпаты?

— Тогда они бы знали о нас.

— А если нет? — не унималась я. — Если человек рожден с этим даром, но не знает о нем.

— Такое возможно, — согласился Тихон, — только в последнее время не было уничтоженных эмпатов. А мы бы забрали их. Пока самый неконтролируемый эмпат на этой территории — это ты.

Я хмыкнула. Здорово, превзошла всех.

— А как тогда получается, что люди погибают, видя человека в капюшоне?

— Я могу узнать у своих, но мы обычно не вмешиваемся в людские проблемы.

— Узнай, пожалуйста! — взмолилась я. — Меня полиция на крючке держит, еще чуть-чуть и все, окажусь в тюрьме. А там сдерживать эмоции будет еще сложнее.

Тихон молчал, видимо, думал.

— Мы тысячи лет следим за эмпатами. У нас есть собственный кодекс, который мы не можем нарушить. И твои слова звучат… странно. Я чувствую твою тревогу и страх, ты боишься, что только усиливает эмоции.

— А как мне не бояться, Тихон? Моя жизнь уничтожена. И как только я пытаюсь склеить ее заново, происходит это, — я обвела руками уже чистую комнату. — И если в этом замешаны ваши, нужно остановить издевательства над эмпатами и смерть людей.

— Хорошо. Я узнаю.

— Спасибо, Тихон.

Он не ответил, растворившись в воздухе. Я смотрела подоконник и думала, что теперь меня точно не оставят в покое. Оставалась только крохотная надежда, что Тихон следует своему кодексу. И мне хоть в чем-то повезло.

На кухне пискнул телефон Морозова. Я нехотя поплелась за ним, взяла в руки и прочитала сообщение.

«Завтра в 11:00 на допрос. Подготовься».

Интересно, что он имел ввиду? Засунуть свои эмоции подальше? Убрав телефон, я развесила постиранное белье и решила действовать иначе. Попробуем взять женским обаянием.