Совет двадцать восемь: все мы слышали поговорку: «Если любишь что-то — отпусти. Если вернется — значит, оно твое». Но порой стоит помнить: если хочешь чего-то, борись и работай ради этого, а не сдавайся без оглядки.

Бар переполнен.

Люминесцентная лампа над головой гудит и светит слишком ярко.

Музыка отдается тяжестью в груди. Бас сотрясает половицы, словно пытается выбить что-то из меня изнутри.

Леон рассуждает о тренировках, как тренер едва не усадил Мейсона на скамейку запасных. Джастин спорит с кем-то о том, чья очередь платить за напитки.

Кто-то произносит мое имя.

Я киваю.

Понятия не имею, с чем только что согласился, не понимаю, о чем говорят остальные.

Мои мысли целиком заняты Айви.

Я все еще вижу ее перед глазами.

Руки крепко скрещены на груди — то ли она пыталась удержать себя, то ли отгородиться от меня.

Я пока не решил, во что предпочел бы верить прямо сейчас.

Думаю, нам стоит остановиться.

Голос звучал ровно, когда она это говорила.

Вот что снова и снова прокручивается у меня в голове.

Ровно.

Будто она уже приготовилась к тому, что я соглашусь.

Будто именно этого она и ждала.

Она не выглядела неуверенной.

Выглядела решительной. Почти сломленной, и я не могу понять почему.

Временно.

Пространство.

Если ты этого хочешь. Какого черта я это сказал?

Произнес так, будто это ничего мне не стоило.

Опрокидываю стопку — она мне ни к чему. В горле жжет, но это не затрагивает той тяжести, что давит в груди.

Леон толкает меня плечом:

— Ты какой-то тихий.

— Просто устал, — ложь отдается во рту еще хуже, чем текила, все еще прожигающая дорожку вниз по горлу.

Он изучает меня. Понимает: что-то не так. Но не знает что именно. Если бы он знал…

Джастин вообще на меня не смотрит, или, по крайней мере, не дает мне это заметить.

Именно поэтому я и понимаю, что он ловит каждое изменение в моей позе. Джастин видит куда больше, чем люди готовы ему приписать. Может, он худший из нас на льду — и я не про хоккей, — но никто не станет отрицать, что этот парень далеко не глуп.

А потом я слышу это.

Тот смех.

Резкий. Самодовольный. Растянутый, будто он считает, что весь мир — одна большая шутка.

Дейн, блядь, Чеймберс.

Он прислонился к стойке бара так, словно это его заведение. Пожимает плечами. Оглядывает зал с видом человека, которому все до смерти наскучило. Потом замечает меня.

Сразу ничего не говорит.

Выжидает, склонив голову набок, на лице расплывается ухмылка.

А затем:

— Не думал, что она клюнет на тебя после того, что я с ней сделал первым.

В баре тихо.

Но я слышу, именно так, как он и хотел.

Леон фыркает:

— О чем ты там бормочешь, Чеймберс?

Дейн крутит лед в стакане, на Леона не смотрит. Взгляд только на мне. Его глаза скользят по моему, без сомнения, жесткому выражению лица, по напряженным плечам. По тому, как пальцы сжимают горлышко пивной бутылки, будто хотят ее сломать.

Мне хочется заставить его заткнуться.

— Расслабься, — бросает он. — Я просто удивлен. Видимо, она не слишком разборчива.

Пальцы сжимаются еще сильнее, прежде чем я заставляю себя отпустить бутылку — та глухо опускается на стойку бара.

Джастин рядом со мной напрягается, взгляд мечется между мной, Дейном и Леоном.

— Оставь это, — бормочет он едва слышно. — Он просто пытается тебя завести…

Дейн наклоняет голову.

— Объедки обычно не в твоем вкусе, Хадсон.

Слово «объедки» режет слух.

Не из-за того, что оно подразумевает.

А из-за того, как он это говорит.

Будто речь идет о чем-то незначительном. Будто она — всего лишь шутка.

Челюсть ноет от того, как сильно я стискиваю зубы, пытаясь успокоиться и не устраивать сцену. Именно этого он и добивается.

— Больная тема?

Временно.

Нам нужно пространство.

Если ты этого хочешь.

Она все прекратила.

А я просто сказал «ладно».

Это на моей совести.

Дейн наклоняется вперед, склоняя голову. В глазах вспыхивает огонек, будто он каким-то образом раздобыл крупицу информации, и он начинает улыбаться:

— Она тебя уже бросила?

Вот и все.

Никаких предупреждений.

Никакого нагнетания.

Мой кулак врезается в его челюсть раньше, чем мысль успевает оформиться до конца; глухой треск разносится по залу. Все остальные звуки стихают.

Кажется, будто проходит минута, но на деле — всего пара секунд: Дэйн отшатывается и врезается в барную стойку. Бутылки дребезжат и падают, одна разбивается об пол. Кто-то кричит.

Леон хватает меня за руку.

Джастин стискивает плечо.

Я не бью снова.

Я не ослеп.

Просто мне нужен был один шанс, чтобы заставить этого самодовольного ублюдка заткнуться.

Дейн медленно выпрямляется, подносит руку ко рту. Кровь стекает из уголка губ.

Он смеется.

По-настоящему смеется.

— Ты так рьяно защищаешься? — спрашивает он, вытирая кровь.

Я не моргаю.

— Видимо, ей быстро стало скучно.

Он следит за выражением моего лица.

Я ничего не говорю, но челюсть сжимается.

И этого достаточно.

— А-а, — тихо произносит он. — Значит, все-таки бросила.

Леон напрягается:

— Кто и что сделал?

Я стряхиваю его руку:

— Держись от нее подальше.

Мой голос тихий. Ровный.

Не громкий, не угрожающий — окончательный.

Дейн фыркает:

— Похоже, это больше не твоя проблема.

Эти слова бьют больнее остальных.

Потому что он прав.

Она не моя.

Не мое дело.

Не моя девушка.

Но это не мешает чему-то горячему и мерзкому скрестись в груди.

Джастин встает между нами:

— С тебя хватит, Чеймберс.

Дейн поднимает руки, будто все это шутка:

— Я уже получил свое, — говорит он.

Леон делает шаг вперед.

Я преграждаю ему путь, даже не глядя.

Не позволю Дейну вцепиться в Леона. Если бы Леон знал все, что знаю я, Дейн не вышел бы из этого бара без посторонней помощи.

Он не позволит никому неуважительно относиться к сестре.

А если бы он знал, я…

Качаю головой, отгоняя эту мысль.

— Прогуляйся, — снова говорит Джастин.

Дейн ухмыляется, несмотря на кровь на губах:

— Ты слишком переживаешь, — бормочет он. — В этом твоя проблема.

А затем растворяется в толпе.

Музыка поглощает его целиком.

Леон медленно отпускает меня:

— Что, черт возьми, это было?

— Он мудак.

— Это не новость. — Он странно смотрит на меня, затем медленно качает головой. — Что происходит? Ты снова с Харлоу? В последнее время я вижу ее рядом с Дейном, но не думал, что из-за нее стоит затевать драку.

Я качаю головой, кривя рот в гримасе — и из-за боли в руке, и из-за мысли оказаться где-то рядом с Харлоу:

— Нет, я не возвращаюсь к ней. Даже в первый раз это была ошибка.

Леон хлопает меня по плечу:

— Хорошо, она стерва и обращается с твоей сестрой как с грязью. — Он прищуривается. — И, наверное, с Айви — по ассоциации.

Я смотрю на него, нахмурив брови:

— Как…

Леон пожимает плечами:

— Я замечаю всякое. Харлоу — нехорошая девчонка.

Разминаю руку.

Боль пронзает костяшки, словно огонь. Резкая, мгновенная. Однако это приводит в чувство.

Джастин внимательно наблюдает за мной:

— Ты в порядке?

— Да.

Он наклоняется ближе:

— Дыши.

Я и не заметил, что задержал дыхание.

Леон переводит взгляд с него на меня:

— Кто она?

Джастин не отвечает.

Я тоже.

— Ладно, храните свои секреты. — Леон качает головой. — Тебя отстранят, если тренер узнает об этом.

— Возможно.

Беру свой напиток.

Теперь рука не дрожит.

Музыка снова заполняет пространство, раздается смех, будто ничего и не было.

Джастин ловит мой взгляд через стол.

Беззвучно произносит: «Тебе нужно остыть», — и бросает короткий взгляд на Леона, потом на меня. Леон не замечает этих слов.

Киваю один раз. Делаю глоток из бутылки и указываю подбородком в сторону.

— В туалет.

Никто меня не останавливает.

Коридор к туалетам узкий и липкий под подошвами ботинков.

Пахнет хлоркой, которая тщетно пытается перебить запах застоявшегося пива.

Люминесцентная лампа в туалете мигает один раз, прежде чем перейти в тихое гудение.

Открываю кран, не глядя на себя в зеркало. В голове снова и снова прокручиваю все, что произошло сегодня. Будто разум не дает мне забыть, не дает двигаться дальше.

Холодная вода ударяет по костяшкам, и моя кровь стекает в слив.

Жжение впивается в места, где разошлась кожа.

Я не вздрагиваю, но все-таки поднимаю глаза.

Челюсть сжата. Взгляд голубых глаз жесткий. Никто не смотрит на меня в ответ — только я сам.

Временно.

Пространство.

Если ты этого хочешь.

Я позволил ей уйти.

Потому что она так решила.

Потому что я не стану держать того, кто явно не хочет быть рядом.

Потому что гнаться за тем, кто уже все решил, — хуже, чем отпустить.

Снова разминаю руку, позволяя боли вернуть меня в реальность.

Синяк уже проступает под кожей. Темный. Уродливый.

К утру все распухнет.

Может, она его увидит. Спросит о том, что случилось.

Эта мысль бьет больнее, чем мой кулак о челюсть Дейна.

Не потому, что я хочу, чтобы она знала, что я его ударил.

А потому, что она, скорее всего, не спросит.

Потому что решит: ничего особенного. Травма с хоккея. Она не узнает, что я дрался с ним из-за нее.

Что мне хотелось разбить ему голову с тех пор, как я узнал, как он с ней обращался. С тех пор, как она его выбрала…

Закрываю кран.

Вода капает с костяшек в раковину.

Беру бумажное полотенце, прижимая к рассеченной коже. Оно окрашивается в бледно-розовый, прежде чем я выбрасываю его в мусорку.

Снова смотрю на себя в зеркало.

Я мог бы что-то сказать.

Что угодно.

Останься.

Не уходи.

Это не то, чего я хочу.

Но я не сказал.

Гордость — чертовски глупая штука.

Пожимаю плечами, раз, другой.

Разминаю шею.

К тому моменту, как я толкаю дверь, вид у меня спокойный.

Шум бара снова обрушивается на меня: бас, смех, звон бокалов.

Я возвращаюсь обратно, будто ничего не случилось.

Будто я не наносил удара.

Будто не был на грани того, чтобы сказать «останься».

Будто не потерял ее.