Я не спала ни минуты.

После ледяного душа, который должен был привести меня в чувство — я перестелила постель. Спрятала простыни с пятнами в самый низ корзины для белья. Проветрила комнату так, что запах моря перебил всё остальное — запах секса, запах молодого мужчины.

В шесть утра я сидела на балкончике, закутавшись в кардиган, и смотрела, как розовеет небо над морем.

Моё тело болело. Но мне было приятно. Ноющие мышцы внутри бёдер, саднящая нежность между ног, синяки на талии — там, где он держал меня, когда входил сзади. Каждое движение напоминало о нём.

О Платоне.

Я не называла его так про себя. Я говорила «он». Потому что имя делало его слишком реальным. Слишком близким.

В зеркале ванной я разглядывала себя долго, безжалостно, при дневном свете. Синяки на шее — он целовал меня там, когда входил в первый раз. Следы пальцев на бёдрах — держал слишком сильно, но я не жаловалась. И глаза. Под ними — тени. Не скрыть тоналкой полностью. Я выглядела как женщина, которую хорошо... трахали, нет, не так. Как женщину, которую брали. Грубо. Страстно. С молодой жадностью.

Я улыбнулась своему отражению. Тридцать восемь — а веду себя как девчонка, которая украла конфету у родителей.

В восемь утра я спустилась вниз.

И сразу поняла, что сегодня всё будет иначе.

Лариса уже хлопотала на кухне — гремела сковородками, что-то напевала. Яннис сидел на террасе с чашкой кофе — спокойный и безмятежный, как всегда. А Платон...

Платон сидел за столом, уронив голову на сложенные руки. Полулежал, полуспал. Волосы торчали в разные стороны, на щеке — полоска от подушки. Футболка мятая — кажется, та же, что и вчера.

— Доброе утро, соня, — Лариса подошла к нему, чмокнула в макушку. — Ты почему такой уставший?

Я замерла у входа на кухню. Поставила ногу на пороге и не могла сделать следующий шаг.

Платон поднял голову. Посмотрел на мать. Потом — через её плечо — на меня.

— Плохо спал, — сказал он. Голос — хриплый, утренний, с той самой низкой нотой, которая всю ночь шептала мне в затылок. — Не спал, если честно. Жарко было.

Он смотрел на меня, когда говорил это.

Прямо в глаза. С лёгкой, едва заметной улыбкой. Улыбкой заговорщика. Той, которая говорит: «Это ты виновата. И ты это знаешь. И тебе это нравится».

Я залилась краской.

Не смущённо — нет. Я покраснела так, как краснеют, когда воспоминания накрывают внезапно, без защиты. Тело вспомнило раньше, чем мозг. То, как он целовал меня там, внизу. Как его язык входил в меня. Как он сказал «ты теперь моя». Как я стояла на четвереньках, а он брал меня сзади, зажимая мне рот ладонью.

Лариса обернулась на скрип двери.

— Марина! А я тебя не слышала. Садись, кофе сейчас будет.

Она ничего не заметила. Конечно, не заметила. Она смотрела на меня как всегда — с теплом, с заботой, как на подругу. Не как на женщину, которую её сын трахал несколько часов назад.

— Доброе утро, — выдавила я. Голос не дрожал — и слава богам, которым я никогда не молилась.

Я села за стол. Далеко от Платона — на противоположный конец. Достала телефон, сделала вид, что проверяю сообщения. На самом деле просто смотрела в экран, не видя ни буквы.

Платон не спускал с меня глаз.

Я чувствовала его взгляд кожей — там, где вырез топа открывал шею. Там, где шорты оголяли бёдра. Он смотрел не раздевая — он смотрел вспоминая прошлую ночь. И от этого становилось жарко. Невозможно.

Лариса поставила передо мной тарелку с йогуртом и мёдом.

— Марин, ты какая-то румяная сегодня, — заметила она. — Хорошо отдохнула?

Я сделала глоток кофе, чтобы выиграть время.

— Нормально. Жара, наверное.

— Ага, жара, — Лариса хмыкнула, но ничего не добавила.

Платон взял кусок хлеба, намазал маслом, откусил. Жевал медленно. Смотрел на меня поверх бутерброда. Он не скрывался. Не прятал взгляд.

Под столом его нога нашла мою — как утром. Но теперь не поглаживала. Надавила. Требовательно.

Я дёрнулась — и задела ножку стола. Ложка звякнула о тарелку.

— Ты чего? — Лариса подняла бровь.

— Нога затекла, — соврала я. — Неудачно сижу.

Платон опустил глаза в тарелку. Но его губы дёрнулись в улыбке.

Он наслаждался.

Я должна была злиться. Должна была поставить его на место. Напомнить, что игра опасна. Что его мать может заметить.

Вместо этого я сама — под столом, на ощупь — нашла его ногу и медленно погладила её в ответ.

Он перестал жевать. Посмотрел на меня. В его глазах появилось удивление. Потом восхищение. И в конце настоящий сексуальный голод.

Лариса села напротив, налила себе кофе, тоже начала делать бутерброд.

— Платон, ты бы хоть причесался, — сказала она. — Сидишь как побитый. Всю ночь в телефоне, да?

— Мам.

— Что «мам»? Я знаю ваши игры. — Она вздохнула. — В твоём возрасте не до сна, да?

— В моём возрасте, — медленно сказал Платон, не отрывая взгляда от меня, — иногда бывают причины не спать.

Он выделил слово «причины». Чуть заметно. Для меня.

Я подавилась кофе.

— Ты в порядке? — Лариса протянула мне салфетку.

— Всё хорошо, — прохрипела я. — Попало не в то горло.

Я вытерла губы, сложила салфетку, положила на стол. Руки дрожали. Я спрятала их под стол — сцепила пальцы в замок.

Яннис вошёл с террасы, поцеловал жену в макушку, мне по-дружески подмигнул.

— Я в магазин поеду, — сказал он. — Лариса, ты со мной?

— Да, — она поднялась. — Нужно купить сыр, оливки, вино. Марин, ты с нами?

— Нет, — ответила я слишком быстро. — Я отдохну. Не очень люблю магазинную суету.

— Хорошо. — Лариса взяла сумку. — Платон, присмотри за тётей Мариной. Не давай ей скучать.

Она сказала это без задней мысли. Просто — «присмотри». Потому что Платон — молодёжь, а Марина — гостья, которая может захотеть мороженого или кофе.

Платон кивнул. Серьёзно. Он жаждал за мной «присмотреть».

— Конечно, без проблем.

Лара вскоре ушла. Яннис следом за ней. Калитка хлопнула. Машина завелась, выехала с гравия на асфальт.

И звуки стихли.

Мы остались на кухне одни.

Я сидела, не двигаясь. Смотрела на свою чашку, на остатки кофе на донышке. Слышала, как бьётся сердце — гулко, в висках.

— Ты краснеешь так мило, — сказал Платон. — Я не знал, что взрослые женщины умеют краснеть.

— Мы всё умеем, — ответила я, не поднимая головы. — Когда спим с сыновьями подруг.

— Со мной. А не с сыновьями подруг.

Он встал. Обогнул стол. Остановился за моей спиной.

Я чувствовала его — тепло, запах. Свежее мыло, смешанное с тем, его собственным — кедровым, мужским.

— Твои родители уехали, — сказала я.

— Да.

— Но вернутся.

— Через два часа. Минимум.

Его пальцы легли на мои плечи. Сжали — не сильно. Разминали напряжённые мышцы.

— Ты дрожишь, — заметил он.

— Я всегда дрожу, когда ты рядом.

Его руки спустились ниже — по плечам, по предплечьям, до запястий. Взяли меня за кисти. Развернули стул — так, чтобы я сидела лицом к нему.

Он стоял между моих коленей.

— Сейчас, — сказал он, глядя сверху вниз, — я хочу тебя поцеловать. По-настоящему. Просто потому, что я не целовал тебя целых три часа.

— Три часа? — я усмехнулась, несмотря на лёгкое волнение. — Ты считаешь?

— Каждую минуту.

Он наклонился. Я закрыла глаза.

Поцелуй был долгим. Медленным. Без языка — только губы, только вкус, только тепло. Как будто мы никуда не спешили.

Я посмотрела на него. На этого мальчика — который уже не был мальчиком. На его расширенные зрачки, на скулы, на губы, припухшие после поцелуя.

— У нас два часа, — напомнил он. — Что будем делать?