Четвёртая ночь стала последней, когда я могла притворяться, что это просто секс.

Я поняла это утром. Когда проснулась в его руках — он забыл уйти до рассвета. Мы проспали вместе целых два часа. Я открыла глаза — и увидела его лицо. Беззащитное. Спокойное. Такое родное.

— Ты любуешься мной? — спросил он, не открывая глаз.

— Нет.

— Врушка.

Он улыбнулся совсем по-юному, притянул меня ближе, поцеловал в макушку.

— Иди, — сказала я. — Скоро проснутся родители.

— Знаю.

Но он не двинулся. Только крепче сжал меня в своих больших руках.

— Платон.

— Ещё минуту, Марин.

Мы пролежали так три. Потом он всё-таки встал, натянул штаны, поцеловал меня — долго, с языком, так, что у меня потемнело в глазах. И ушёл.

Я слышала, как скрипнула половица в коридоре. Как щёлкнула дверь его комнаты.

«Всё чисто. Никто не узнал.»

А я чувствовала себя одновременно самой несчастной и самой влюблённой в мире женщиной.

За завтраком Лариса смотрела на меня дольше обычного.

— Марин, — сказала она, наливая мне апельчиновый сок, — у тебя под глазами круги. Ты плохо спишь у нас?

— Жара, — ответила я. — И эта акклиматизация. Я кажется стала хуже её переносить.

— Ах, да. — Она кивнула. — В нашем возрасте это бывает.

Я не спросила — «что именно бывает в нашем возрасте?». Но промолчала.

Платон сидел за столом, листал телефон. Спокойный. Расслабленный. Он посмотрел на меня — ровно на секунду — и вернулся к экрану.

«Идеальная маскировка.»

Слишком идеальная.

Лариса смотрела на него. Потом на меня. Потом снова на него.

— Платон, помоги мне отнести посуду в дом, — сказала она.

Он встал. Пошёл за ней.

Я осталась на террасе одна. Сердце стучало так, что хоть пей успокоительное горстями.

«Она ничего не знает. Не может знать».

Когда они вернулись, Лариса была спокойна. Улыбалась. Предложила съездить на другой пляж — подальше от туристов, где чище вода.

Я согласилась. Потому что отказ выглядел бы подозрительно.

Весь день на пляже Платон держал дистанцию. Лежал на полотенце в десяти метрах от нас. Плавал. Читал книгу на английском, в мягкой обложке.

Я не смотрела на него.

«Почти не смотрела».

Как я не могла смотреть на то, что полюбила всем сердцем? Мой взгляд непроизвольно искал его и когда находил я облегчённо вздыхала.

Лариса ушла купаться. Яннис дремал в тени. Я осталась одна на полотенце, в солнцезащитных очках, под которыми можно было скрыть направление взгляда.

Платон не выдержал первым.

Он подошёл неслышно — только тень упала на мои ноги.

— Ты сегодня молчишь, — сказал он тихо.

— Твоя мама смотрит на нас.

— Она далеко в воде.

— Она скоро вернётся.

— Тогда скажи быстро. — Он присел на корточки, делая вид, что ищет что-то в сумке. — Ты меня избегаешь?

— Нет.

— Ты настоящая врушка, Марина.

Я сняла очки. Посмотрела на него в упор — впервые за весь день.

— Мы слишком много времени вместе, Платон. Это становится опасным.

— Для кого?

— Для меня. — Я сделала паузу. — Я начинаю привыкать.

Он смотрел на меня. В его глазах — что-то новое. Не голод. Не страсть.

«Нежность.»

— Хорошо, — сказал он. — Привыкай.

— Платон...

— Марина, — перебил он, — ты уезжаешь через несколько дней. Я не буду играть в осторожность. Я хочу тебя. Всё оставшееся время. Каждую минуту, пока ты здесь.

Он встал. Отошёл к своему полотенцу.

Я смотрела ему вслед. В голове было пусто. В груди — тесно.

Мне так отчаянно хотелось заплакать.

«Осталось всего четыре ночи».

Лариса вышла из воды. Яннис проснулся и потянулся.

Никто ничего не заметил.

Вечером, после ужина, я сказала, что хочу почитать на террасе. Лариса ушла в душ. Яннис смотрел телевизор в гостиной.

Платон вышел через десять минут.

— Они спят? — спросил я шёпотом.

— Папа храпит. Мама в ванной. У нас полчаса.

Я посмотрела на террасу. Стулья. Стол. Перила, за которыми — море и звёзды.

— Здесь? — спросила я удивлённо.

— Здесь, — он подошёл ко мне, взял за талию, прижал к перилам. — Я хочу, чтобы ты смотрела на море, когда я буду входить в тебя.

— Платон, если они выйдут...

— Не выйдут.

Он задрал моё платье. Я не надела трусы — уже не надевала их с той ночи на пляже. Он это знал.

— Ты хотела привыкнуть? — прошептал он, входя сзади, прижимая меня к холодным каменным перилам. — Привыкай ко мне.

Я смотрела на море. На луну, которая отражалась в воде. На огни яхт где-то далеко-далеко.

«Я уже к тебе привыкла. Я уже без тебя не могу».

И чувствовала его внутри себя. Глубоко. Ритмично. Он двигался медленно — не как в прошлые ночи. Не грубо. Ласково. Так, будто мы были не любовниками, а...

Я не договорила мысль.

Потому что если бы договорила — пришлось бы признать, что я влюбилась в девятнадцатилетнего парня.

А это было страшнее любого разоблачения его родителей.

Он кончил первым. Сжал мои бёдра, прижался грудью к спине, замер. Я чувствовала, как он пульсирует внутри — и смотрела на море.

— Ты дрожишь, Марина, — сказал он.

— От ветра.

— Но ветра нет.

Я не ответила.

Он поцеловал меня в плечо. Отошёл. Поправил штаны.

Я опустила платье. Повернулась к нему.

— Завтра — моя очередь, — сказала я. — Я хочу тебя в твоей комнате.

Он усмехнулся.

— Испугался?

— Нет.

Я провела пальцем по его губам.

— Хочу посмотреть, как ты спишь на своих простынях. Пахнешь ли ты там так же, как в моей постели.

Он взял мою руку, поцеловал кончики пальцев.

— Жду тебя в два, — сказал он. — Дверь будет открыта.

Он ушёл в дом.

Я осталась на террасе, глядя на море.

Ветра действительно не было.

Но дрожь захватила всё моё тело.