Ганна шла впереди группы, перешагивая с кочки на кочку, периодически оборачиваясь на нас. Иногда девушка останавливалась, проводила ладонью по стволу упавшего дерева, вглядывалась в редкие кусты вереска и молча меняла направление.

Артиллерийский гул, который мы слышали на привале, стал нашим ориентиром. Он доносился с востока. Я, да и Гена, понимали: там… умирали тысячи людей. И как бы дико это ни звучало, но именно туда нам и нужно было. Разумеется, не в саму мясорубку, а на её окраины.

Зачем? А тут всё просто. В этом хаосе всегда можно было найти патроны, еду, медикаменты — то, без чего наше дальнейшее выживание было бы ещё тяжелее.

Я покосился на Дашу. Она брела следом за Ганной, уставившись в землю, и машинально поправляла лямку санитарной сумки. Рядом с ней шёл Петька, прижимая к груди мешок с Мурзиком. Мальчик то и дело озирался, вздрагивая от каждого резкого звука.

Гена замыкал строй. Он периодически проверял автомат, хоть тот и был пуст. Видимо, тоже, как и я, понимал реальность.

«Без патронов мы — мишени, — подумал я. — Без еды — трупы. Без медикаментов — ходячие мертвецы».

А гул с востока всё нарастал.

Часа через два болото начало меняться. Кочки стали твёрже, вода мельче, а в воздухе появился новый запах. Тошнотворный, сладковатый запах гари. Он пробивался сквозь болотную вонь и с каждым шагом чувствовался всё сильнее и сильнее. Пахло горелой резиной, окалиной и… мясом. Таким запахом не пахнет ни один костёр. Это запах горящей человеческой плоти, и его ни с чем не спутаешь, если хоть раз почувствовал.

Ганна остановилась, подняв руку.

— Дальше сухо, — тихо сказала она. — Выходим на тракт.

Я кивнул и скомандовал:

— Всем стоять. Слушаем.

Тишина. Артиллерия гремела где-то далеко на востоке, а здесь, впереди, за стеной кустов, было подозрительно тихо. Ни птиц, ни стрёкота насекомых. Только лёгкий ветер шевелил листву.

— Так, двигаемся медленно, — приказал я. — Ганна, веди, но, как только я подниму руку, падай! Ясно?

Мы продрались сквозь заросли ольшаника и замерли на краю неглубокого кювета, отделявшего болото от разбитой дороги.

То, что мы увидели, было классической картиной разгрома. Прямо на тракте, съехав в кювет, стояли три сгоревшие полуторки. Кузова были изрешечены пулями — крупные рваные дыры, видимо, от крупнокалиберного пулемёта. Стёкол не было, внутри…

Обгоревшие трупы.

Рядом с машинами, у обочины, лежали две мёртвые лошади. Видимо, из обоза, который шёл следом или пытался обойти затор. Их туши вздулись, из-под сбруи торчали рёбра, а запах… тот самый сладковатый смрад бил в нос, вызывая спазмы в горле.

«Твою же мать, — я невольно зажал нос, только вот это не спасло. — Как же…»

Но это было ещё не всё. Вокруг этой местности зияли глубокие воронки от авиабомб. Края их уже осыпались, на дне стояла мутная жижа, а на выброшенной земле валялись обрывки брезента, стреляные гильзы и куски какого-то снаряжения.

Здесь был бой…

И тут началось. Даша прижала руку ко рту, издав сдавленный всхлип. Мне пришлось сделать шаг к ней, положить руку на плечо и прошептать:

— Молю, только не кричи. Выдохни! Это война, и так будет часто!

Девушке это не особо помогло, но она удержалась. Повернулся к Петьке, а тот вжался в спину Ганны, которая смотрела на эту картину без каких-либо эмоций. Что там было с Геной — я не знал. Уже не оборачивался, думал, что и как сделать.

Через полминуты «затишья» заявил:

— Значит так, осматриваемся, быстро, но осторожно!

Сам же первым делом задрал голову к небу. Чисто. «Юнкерсов» или «Мессеров» в воздухе не было, но это ничего не значило. Они могли в любой момент появиться для оценки текущей обстановки. Потом осмотрел окраины леса и сам тракт в обе стороны. Никого не было. Ни движения, ни блеска оптики на солнце. Засады вроде бы тоже не просматривалось, но расслабляться нельзя.

— Так, — я перевёл дух. — Работаем. Гена, следишь за небом и лесом. Чуть что — сигнал голосом. Даша, ищи аптечку. Она должна быть в кабине головной машины. Ганна, собирай фляги с убитых, только проверяй, чтобы вода была чистой и фляга не пробитая. Петька…

Я посмотрел на трясущегося пацана.

— Петька, ищи еду. Сумки, вещмешки, карманы. Сухари, консервы — всё, что найдёшь. Понял?

Он судорожно кивнул и, опасливо оглядываясь, побежал к ближайшей машине.

— Быстрее! — подгонял я всех. — Если авиация вернётся, нам конец. У нас пять минут, не больше.

Сам же метнулся к кювету.

Я спустился в грязь, опираясь на берданку, присел, прощупывая жижу руками. Наткнулся на что-то мягкое… Это была оторванная человеческая рука в обгоревшем рукаве гимнастёрки. Испытал ли я хоть что-то после этой находки?

Скорее нет, чем да. Я многое повидал на своём веку и сейчас, под адреналином, просто не обратил внимания. Отодвинул её в сторону и продолжил искать. И… нашёл.

Под куском брезента скрывались два трупа: красного командира и рядового солдата. Лица наших были залиты кровью, глаза открыты и смотрели в серое небо. А вот рядом, чуть поодаль, лежала трёхлинейка! Ствол был чистый, затвор в порядке. Да ещё и ремень для ношения был! Удобно!

У меня аж сердце ёкнуло. Берданку, которую я таскал с собой как символ бесполезной защиты, я решил даже не поднимать…

Вместо неё взял трёхлинейку, проверив затвор и магазин. При этом у краскома на поясе висели кобура, тяжёлый кожаный подсумок, нож и планшетка. Я быстро расстегнул поясной ремень, раскрыл подсумок и заулыбался! Ремень очень высокого качества, куда лучше моего неказистого пояска, поэтому я без раздумий поменял его на командирский.

У рядового в подсумке нашлись две полные обоймы к трёхлинейке, а у краскома — ТТ с запасным магазином, россыпью патронов и планшетка. Планшетка, к слову, не разочаровала. Внутри лежали карта — полковая схема с нанесённой обстановкой — и несколько обрывков донесений, испачканных кровью. Я снял подсумок и побежал к машинам.

Даша в это время тащила из кабины полуторки тяжёлый санитарный мешок. Лицо её было перемазано сажей и чужой кровью, но взгляд обрёл хоть какую-то концентрацию. Она делала то, что умела. То, ради чего была здесь.

— Бинты, йод, перевязочные пакеты… — бормотала она, перекладывая содержимое в свою сумку. — Куча барахла… но есть ампула морфия, шприц «Рекорд»…

— Отлично!

Петька в это время сидел у разорванного вещмешка и сгребал в другой, целый мешок серые, твёрдые сухари.

Ганна молча возвращалась от обочины. В руках она несла три фляги. Две были алюминиевыми, солдатскими, одна — медной, командирской. Она подошла ко мне, потрясла каждую над ухом и так же молча кивнула: вода была.

— Всё, хватит! — скомандовал я, оглядываясь на небо. — Время!

Я быстро пересчитал патроны из подсумка. Десять штук к трёхлинейке и пять уже в ней. Плюс восемь патронов россыпью для ТТ. Только вот… насколько правильно было бросать берданку?

Показал пальцем, мол, минуточку, спустился за берданкой, поднялся и передал её в руки Гене.

— Там один патрон, — прокомментировал я. — Выкидывать нельзя. МП оставляем, на всякий случай. Вдруг на фрица налетим да раздобудем магазины.

Гена лишь хмуро кивнул. Я развернулся и обратил внимание на Дашу. Она за каким-то хреном вернулась к машине и стояла у кабины, не двигаясь. Пялилась на обгоревший труп водителя, который так и умер, вцепившись в руль.

Понимая, что её нужно «взбодрить», быстрым шагом направился к девушке. Но даже сделать ничего не успел, как она прошептала, не оборачиваясь:

— А если кто-то выжил? Может, это не все?

— Если бы выжили, уже ушли, — жёстко ответил я, затягивая ремень на планшетке. — У нас минута. Может, даже меньше.

И в этот момент Даша повернулась к кустам у обочины, метрах в десяти от нас.

— Там… кто-то есть, — прошептала она.

Я прислушался, но ничего не услышал. И только было собрался сказать, чтобы мы уходили, как Даша сделала шаг в ту сторону.

— А ну стой! — прошипел я, но она меня не послушала.

Она рванула к кустам, раздвинула их и ахнула. Я подскочил к ней, рывком оттаскивая назад, но потом сам увидел.

Наполовину зарывшись в грязь, на спине лежал красноармеец. Молодой парень, почти мальчишка, грязный и… как мне показалось, синий. Но, к слову, живой. Только вот его гимнастёрка на животе была пропитана кровью, а сам живот неестественно вздулся.

Дыхание было прерывистым, свистящим, с каждым вдохом из раны на боку выходили зловонные пузыри газа.

Даша опустилась рядом с ним на колени и начала щупать пульс.

— Ранение в живот, — сказала она тихо, как будто самой себе. — Очень тяжёлое. Проникающее…

Она открыла санитарную сумку, начала доставать бинты, но я, осмотрев бойца, резко осадил медсестру.

— Нет, уже не поможешь.

Даша замерла, непонимающе уставившись на меня.

— Что?

— Перематывать бессмысленно. Потратим бинты впустую.

В этот момент солдат пришёл в себя. С трудом открыл глаза, посмотрел сначала на Дашу, потом на меня и прошептал:

— Пить… — хрипнул он, пытаясь поднять голову. — Воды… сестричка… пить…

Голос был таким слабым, что у меня самого внутри всё сжалось. Но пить ему было нельзя.

— Воду ему нельзя давать, — тут же сказал я. — Если он попьёт, он умрёт в агонии, — процедил я, глядя на умирающего. — Поняла?

Даша сжала в руке флягу, которую только что сняла с пояса.

— Стас… может, хоть глоток? Он же мучается! Как можно…

Я резко схватил её за локоть и отвёл на несколько шагов в сторону — за край окопа, где нас не слышал солдат.

— Даша, послушай меня спокойно, — заговорил я уже тише, но твёрдо. — При таких ранениях вода попадает прямо в брюшную полость. Вызывает перитонит, сепсис. Это усилит боль так, что он будет кричать, пока не умрёт! Пойми, это не милость, это садизм. Мы не можем так с ним поступить.

Она отвернулась, плечи её дрожали.

— Но он же просит… Он страдает…

— Знаю, — я положил руку ей на плечо. — Но мы не можем ему помочь. Мы можем только не делать хуже. Пить ему нельзя. А вот губы смочить — можно. Намочи тряпку и протри ему рот. Глотать не давай, просто смачивай. Хоть так полегчает.

Даша заморгала, словно до неё не сразу дошло. Потом кивнула, торопливо смочила из фляги край бинта и вернулась к бойцу. Я шёл следом.

Мы подошли к нему. Он всё ещё был в сознании, смотрел на нас мутным взглядом. Даша опустилась на колени, осторожно провела влажной тряпицей по его потрескавшимся, запёкшимся губам. Раз, другой. Солдат судорожно облизнул их, и в его глазах мелькнуло что-то вроде благодарности. Свободной рукой он слабо сжал её пальцы.

— Сестричка… — прошептал он. — Не уходи… посиди со мной… немного…

— Конечно, — тихо ответила она, снова смачивая ему губы. — Я здесь. Я с тобой.

Боец прикрыл глаза, отдышался. А потом, словно это облегчение развязало ему язык, заговорил. Тихо, толчками, между вдохами:

— Немцы… на восток ушли… колонной… там, — он едва качнул головой. — А на юг… через болото… гать старая есть… по ней уходить надо… не по дороге…

— Тихо, тихо, не трать силы, — Даша вновь поднесла тряпицу к его губам.

Но он уже сказал, что хотел. Грудь его заходила реже, прерывистее. Через минуту дыхание затихло совсем. Грудь дёрнулась в последний раз и замерла. Выдох вышел длинным, с присвистом, и наступила тишина.

Даша всё ещё держала его руку, будто надеясь почувствовать слабый пульс. Я молча положил ладонь ей на спину. Над полем боя повисла тяжёлая, оглушительная тишина. Девушка заплакала беззвучно, сотрясаясь всем телом, и медленно потянулась, чтобы закрыть мертвецу глаза.

Ганна, которая стояла сзади нас и молчала, вдруг подошла к Даше и опустила руку ей на плечо. Она смотрела на убитого солдата, на его разорванную гимнастёрку, и её кулаки продолжали сжиматься.

Петька стоял в стороне, вжав голову в плечи, прижимая к себе мешок с Мурзиком и сухарями. Гена старался не смотреть на труп.

Я молча наблюдал за ними, оценивая состояние своей команды. Понимал, к чему всё идёт…

Похороны.

Только вот похоронить этого бойца — значит потерять драгоценное время. Выкопать могилу в этой земле — минимум час. А если немцы пойдут следом?

Но и оставить тело на дороге было бесчеловечно…

«Твою же мать… и что делать?»

Ганна заговорила первой. Она подняла голову, повернулась ко мне и прошептала:

— Мы должны похоронить его… И остальных. Ты посмотри, посмотри, сколько здесь полегло!

Даша, всё ещё размазывая слёзы и грязь по лицу, кивнула.

— Да… хотя бы всех в одну могилу… Мы не можем их вот так… бросить…

Да, не можем, но выбора другого у нас просто не было! Понимая, что я должен сказать правильные вещи, вздохнул и начал:

— У нас нет времени. Если немец идёт следом, мы тоже умрём. И какую пользу мы принесём нашей Родине? А? Я понимаю, как это звучит, но солдат умер, ему уже плевать, похороним мы его или нет. А мы — должны жить! Понимаете? Мы должны принести пользу.

— Как ты можешь так говорить⁈ — вскинулась Даша, но сил на истерику у неё не осталось. Только пустая обида.

И тут где-то далеко, на западе, в небе зародился тягучий гул. Низкий, ноющий, ни с чем не спутаешь. Самолёты. Я задрал голову и среди серых облаков разглядел их: горстка тёмных точек ползла высоко над лесом. Шли стороной, не к нам, но звук этот будто придавил всех к земле. Петька тоже вскинул лицо к небу, Гена напрягся, а Даша осеклась на полуслове.

— Слышите? — тихо спросил я. — Вот вам и ответ. Через пол часа тут может быть кто угодно.

Я посмотрел на Дашу, потом на убитого.

— Забираем патроны, — скомандовал я, стараясь не делать паузы. — Оставляем тело. Позже, если выживем, вернёмся. Пообещаю вам, мы вернёмся и похороним его. Но не сейчас. Ганна, — я повернулся к местной девчонке. — Ты помнишь дорогу к гати?

Ганна коротко кивнула, а выражение её лица было… понятным. Она была недовольна моим решением.

— Да. Я помню. Там старая тропа, по ней дедушка лесников водил. Она выведет к южным хуторам.

А затем она выпрямилась, сунула фляги в сумку и резко сказала:

— Дай мне винтовку.

Я изогнул бровь.

— Зачем?

— Я хочу мстить, — процедила она сквозь зубы. — За дядю. За тётю. За него, — она кивнула на убитого солдата.

Началось… Понимая, что скоро будет конфликт, я предпринял попытку успокоить девушку. Я шагнул к ней и посмотрел в глаза.

— Я дам тебе оружие, — спокойно сказал я. — Но только тогда, когда будешь готова! Сейчас ты будешь палить из-за злости, а не ради того, чтобы выжила группа. Понятно? Выберемся и обсудим.

Ганна сжала губы, но кивнула. Хотя по выражению её лица мне показалось, что смотрела она на меня как на говно после моих слов.

— Поняла, — хрипло ответила она.

Я окинул взглядом команду. Даша всё ещё стояла на коленях рядом с мёртвым солдатом, но уже не плакала. Петька переминался с ноги на ногу, прижимая к груди мешок с Мурзиком и сухарями.

— Петька, — позвал я, стараясь говорить мягче. — Подойди-ка сюда.

Мальчик не сразу отреагировал. Пару секунд потупил и сделал шаг в мою сторону.

— Ты самый молодой в группе, но ты не обуза, понял? Ты наш глазастик. Будешь смотреть по сторонам, замечать то, чего мы можем не увидеть. Сможешь?

Петька выпрямился, явно удивился такой задаче и похвале:

— Смогу!

— Вот и хорошо, — я похлопал его по плечу. — Держись рядом с Ганной. Она покажет дорогу.

Даша наконец поднялась с колен. Она вытерла лицо рукавом, оставив на щеке грязный след, и повернулась ко мне.

— Я готова идти, — тихо сказала она. — Прости, что сорвалась. Просто…

— Ничего, — перебил я. — Всё нормально. Мы все на пределе. Но мы справимся.

Гена, который всё это время стоял, подошёл ближе.

— Стас, — произнёс он негромко, впервые за долгое время глядя мне прямо в глаза. — Я был не прав тогда, на островке. Извини. И… спасибо, что не бросил.

Пистолет ТТ с кобурой достался Гене, как и россыпь патронов, которую я взял вместе с подсумком. Теперь Гена тоже боевая единица.

— Так, — я хлопнул в ладоши, чтобы встряхнуть всех. — Ганна, веди. Даша, Петька — держитесь рядом с ней. Гена, ты замыкаешь. Идём быстро, но осторожно. Если услышим самолёты — сразу в укрытие. Вопросы?

Вопросов не было.

Ганна сделала шаг вперёд, потом ещё один и направилась к зарослям кустарника, за которыми, как она говорила, начиналась старая гать. Мы двинулись следом.

Петька, как и было велено, внимательно смотрел по сторонам.

— Стас! — вдруг тихо окликнул он. — Там, слева, следы!

Мы остановились. Ганна подошла ближе, присмотрелась.

— Следы сапог, — подтвердила она. — Свежие. Ведут в ту же сторону, куда и нам надо…

— Солдаты? — спросил Гена.

— Может, да, а может, и нет, — задумчиво ответил я. — Надеюсь, что местные или вообще наши солдаты. Так, — я замолк секунд на десять и затем продолжил: — Короче, двигаемся тихо и осторожно. Держим дистанцию. Если нагоним владельцев этих следов, сначала понаблюдаем.

Даша подняла голову:

— Может, там есть госпиталь? — тихо спросила она.

— Всё может быть, — я не стал её разочаровывать. — А может, просто деревня. В любом случае движемся дальше.

Мы продолжили путь, теперь уже с новой целью. Следы на земле давали нам направление, а главное — надежду.

Ганна шла впереди, Петька вслед за ней, то и дело оглядываясь по сторонам. Даша держалась рядом со мной. А Гена замыкал строй, периодически оборачиваясь назад, следя, не идёт ли кто за нами.

Я же… шёл и думал, сколько ещё всего нам придётся пережить? Сколько смертей придётся увидеть, сколько нам придётся убивать… и главное — что делать дальше? Как я попал сюда? Почему я попал?.. Впервые за это время я реально задумался о своём попаданстве. Сам факт того, что я здесь, уже был осознан и принят, но из-за всего этого ужаса вокруг я так ни разу и не задумался об этих важных вещах.

— Внимание, — вдруг произнесла Ганна. — Впереди просвет и дым.

Мы замерли.

— Дым от костра или от пожара? — уточнил я.

— От костра, — уверенно ответила она. — Запах другой. Дрова, может, немного хвои.

— Гена, зайди слева, — прошептал я. — Даша, оставайся здесь с Петькой. Ганна, покажешь, где именно видишь дым. Тихо, без резких движений.