Кирпичная девятиэтажка была с длинными лоджиями, по ним классно верх-вниз карабкаться, машинально отметил он. Из двери подъезда как раз кто-то выходил, и он проскользнул внутрь без всякого домофона. Позвонил прямо в дверь нужной квартиры.

— Как здорово, что ты приехал! — ее глаза слезились и сияли одновременно. Сама была в халате и с красным носом. — Не целуй меня, я больная! Заразиться хочешь?

— Опять что-то венерическое! — Он, кинув цветы и пакет на тумбочку, заграбастал ее в охапку и залепил рот поцелуем.

— Удушишь! У меня нос совсем не дышит.

Какая проза, он-то надеялся на немедленный африканский интим прямо у порога, как видел в каком-то французском фильме. Ладно, войдем в положение и будем все по приличному. Чуть отстранившись, он ел ее глазами, даже распахнул на ее груди халат, но там увы оказалась еще и ночная рубашка.

— Ты что, женщин пять лет не видел?

— Больше, десять, вернее, восемь. Как ты драпанула из школы, так и не видел.

— Наверно, всю дорогу слова учил, — благосклонно смеялась она.

— Что? Как? Почему? — Это уже относилось к квартире.

— Мое наследство от бабушки. Не только ты у нас богатый наследник. Жорка сказал, что ты так и не купил себе машины. А у меня вон «рено» двухтысячного года под окном стоит.

Она водила его по квартире, показывая. Это была трехкомнатная хрущевка со смежными комнатами и маленькой кухней. В каждой комнате он останавливался и целовал хозяйку. Температура, хоть и небольшая, у нее точно была, поэтому, доведя ее до разобранной кровати, он просто сгрузил любимую под одеяло и направился на кухню:

— Лежи, доходяга, я все сам.

Поставил цветы в вазу, из холодильника достал сыр, ветчину, семгу и лед, добавил к этому на поднос шампанское, фрукты, торт, чай с медом и понес все это на тумбочку у ее постели, сам пристроившись рядом на пуховичке. Но чинного пиршества все равно не получилось, руки и губы сами тянулись друг к другу, и после получаса такого дразнения Даниловна сказала:

— Ну ладно, иди уже. Умру так умру.

Конечно, особенно феерического интима не получилось, но это в общем-то и не требовалось. После восьми лет чистой платоники само непрерывное касание и ласки друг друга были наивысшей наградой.

Потом пошли, правда, разговоры.

— И какой у меня теперь порядковый номер?

По привычке он легко поддался на провокацию:

— Пятый.

— А что мне сделать, чтобы стать первой ханум?

— Отравить предыдущих четыре.

— Приедешь к Вере и как ни в чем не бывало будешь обнимать ее и говорить, как ты ее любишь?

— А у меня есть другие варианты?

— Бабник ты, товарищ Алехандро.

— Это сказано с одобрением?

— Это сказано с досадой и обидой.

Слава богу, она сама соскочила с этой темы.

— Жорка говорил, вы планируете в Питере целую серию балов-маскарадов. Я туда допускаюсь или нет?

— На каждый бал отдельный маскарадный костюм — и да.

— Это вам инглиши заказали или вы сами такие ушлые?

— Навязывать окружающему миру свои законы — наша с Жоркой слабость.

Она внимательно посмотрела на него, этакой преамбулой к важному вопросу.

— Скажи, а почему вы с Жоркой такие фартовые? Вернее, почему фартовый ты, Жорка тебе в рот только и смотрит.

— Фартовый! — возмутился он, вспомнив два своих ранения, сожженный «мерседес» и жесткое избиение гопниками-сокурсниками. Но не будешь же все это объяснять неразумному дамскому созданию.

— Ну всё тебе удается, все к тебе тянутся, — пояснила она слово «фартовый», вдруг он еще не постиг его смысла.

— Ты же знаешь, я всего лишь мелкий шпионский клерк, пусти — повалюся, как говорил наш военрук. Помнишь?

— Ага, и за это тебе дали кубинский орден.

— Жорка за свой язык будет расстрелян самым циничным образом.

— Скажи: в чем твой секрет?

— В том, что я одновременно живу четырьмя жизнями.

— Это ты своих четырех жен имеешь в виду? — тут же вставила она.

— Жены — не предмет для мужских волнений, — не остался Алекс в долгу.

— И какие это жизни, — Даниловна с готовностью выставила четыре пальца.

— Одна — отельерская, вторая — шпионская, третья — бандитская, четвертая — произвольная.

— Что такое произвольная? — тут же возник законный вопрос.

— Что-нибудь шальное, бесконвойное. Для души. Ты, например.

— Ясно. — Даниловна чуть задумалась: — Кстати, очень хотелось бы узнать, как ты ко мне относишься, не сейчас, но вообще.

Алекс думал не очень долго:

— Ты заполнитель всей моей любовной романтики.

— Как это?

— Помнишь, как в интернате ты перед своим отъездом назначила каждое пятое число нечетного месяца встречаться в Камергерском переулке напротив МХАТа?

— Я виновата, по-твоему?

— Да нет. Мне самому нравилось туда приходить.

Она с минуту задумчиво смотрела на него.

— А насчет твоей Веры как?

— Тебе не понравится.

— Да уж говори.

— Мне всегда было важно, чтобы девушка обязательно чем-нибудь поразила мое воображение. Однажды она призналась, что в детстве пять раз прочитала «Робинзона Крузо» и поняла, как тотальное человеческое одиночество может быть супер-ярко и увлекательно. И с тринадцати лет она научилась при всяких своих проблемах закрывать стеклянную дверь и уходить на свой остров, где она полная владычица морская и земная.

— И что тебя тут поразило?

— То, если бы парень сказал, что он любит одиночество, я бы и ухом не повел. Сам такой. Но чтобы молодая симпатичная девушка вдруг не боится и любит одиночество, я прямо в осадок выпал. Сейчас с ее подачи и сам научился уходить на такой остров за стеклянную дверь. Очень классно, между прочим.

— А на Жорку и Еву романтики совсем не осталось?

— Наоборот прибавилось. Помнишь, год назад башни в Нью-Йорке грохнули?

— Да, Жорка рассказывал, как вы с пистолетиками бросились нашим танкам и бэтээрам помогать против натовских ракет.

— А он не сказал, что с нами еще два наших куратора были.

— И что?..

— И ничего. Просто никто из нас пятерых не стал словесную муть нести. По законам Голливуда надо было о семьях и родных переживать или хотя бы в какой-то главный штаб мчаться, а мы просто ехали с колонной танков со своими стрелялками и молчали. Я прямо потом наших кураторов страшно зауважал, ну и Жорку с Евой до кучи.

Даниловна для еще большей серьезности глотнула из бокала шампанского:

— У меня к тебе важный разговор.

Он (с внутренним вздохом) был весь внимание.

— Я хочу в вашу команду, — просто объяснила она.

— В смысле, в Питер? — уточнил он.

— Могу и здесь, если скажешь. Жорка намекнул, что ты можешь и в Москву переместиться. Ты же его пристроил, пристрой и меня. Ну Алекс, мне это вот как надо! — Она чиркнула себя по шее. — Иначе, ей-богу, сопьюсь. Или еще что. И ты будешь виноват. Ну придумай. Как с этим отелем или с этими бандитами придумал.

— Мне нужно суперважное российское военное изобретение с тупиковым результатом, чтобы я мог его перекинуть матрасникам, а они бы затратили пару миллиардов тугриков и два-три года ничего бы не достигли.

— Где я тебе такое возьму?

— Очень просто, активно включись в тусовку генеральских детей. В Питере я на эту информацию могу выйти через пять-шесть рукопожатий, ты в Москве в такой тусовке выйдешь за два-три рукопожатия.

— У меня такая тусовка была в Бостоне со Стивом — и ничего не вышло.

— Тем более у тебя уже и опыт есть, — констатировал Алекс. — Ладно, с твоего разрешения займусь текущим шпионством, а то ЦРУ расстроится — зря мне жалованье платит. — И он потянулся за мобильником, лежащим где-то на полу в кармане джинсов, а потом вышел с ним на кухню, прикрыв за собой дверь.

Босс «Элиса» на звонок отозвался сразу, видимо, это был «горячий телефон».

— Я тот самый художник с теми шаржами, — представился Алекс. — Майор ранен и под наблюдением, нужный клиент тоже ранен, но ушел. Очень нужно встретиться с вами.