Время от времени меня приглашали выступить перед коллегами или более широкой аудиторией по официальному поводу. Это давало возможность провести обзор результатов исследований и обрисовать современные взгляды на проблему.

В эту книгу вошли несколько таких лекций, а также некоторые выступления на симпозиумах, отобранные для переиздания в надежде, что они станут введением в идеи, которые системно и с доказательной базой изложены в трехтомнике «Привязанность, сепарация и утрата»[6]. Поскольку все они были адресованы конкретной аудитории и приурочены к конкретному случаю, я решил переиздать их в первоначальном виде, не подвергая серьезной переработке. Поэтому все материалы приводятся в форме, близкой к изначальной, с вводным абзацем, описывающим повод и аудиторию. Я провел корректуру и стандартизировал терминологию и библиографические ссылки; там, где это казалось необходимым, добавлены пояснения [в квадратных скобках]. Когда утверждение требовало корректировки или дополнения в свете дальнейших доказательств или исследований, я добавлял комментарий и приводил дополнительные ссылки в сноске. Один фрагмент в третьей главе был опущен по причинам, разъясненным в тексте.

Интерес к влиянию различных форм семейного опыта на развивающегося ребенка возник у меня в 1929 году, когда я полгода работал в учреждении, которое сейчас назвали бы школой для детей с нарушениями адаптации. Десять лет спустя, завершив психиатрическую и психоаналитическую подготовку и проработав три года в Лондонской клинике детской консультации (London Child Guidance Clinic), я представил некоторые наблюдения в статье «Влияние раннего окружения на развитие невроза и невротического характера»[7]; тогда же я собирал материал для монографии «Сорок четыре юных вора»[8]. После войны я выбрал в качестве специфической области исследования именно перемещение маленького ребенка из дома в интернат или больницу, а не более широкую сферу детско-родительского взаимодействия, по нескольким причинам. Во-первых, это, по моему убеждению, может иметь серьезные негативные последствия для развития личности ребенка. Во-вторых, сам факт этого события не вызывал сомнений; получить достоверную информацию о том, как именно родитель обращается с ребенком, часто затруднительно. В-третьих, именно в этой области вполне применимы профилактические меры.

Стремясь в своих исследованиях применять научный метод, я всегда остро осознавал, что, как и любой медик, психиатр, начиная лечение или профилактику, часто вынужден выходить за рамки того, что считается приемлемым с научной точки зрения. Различие между критериями, необходимыми в исследованиях и допустимыми в терапии и профилактике, не всегда очевидно, что приводит к серьезной путанице. В лекции «Психоанализ как искусство и наука»[9] я постарался прояснить свою позицию.

Моя признательность коллегам, работавшим со мной на протяжении этих лет и которым посвящена эта книга, очевидна из самого текста. Я глубоко благодарен всем им. Я также признателен моему секретарю, Дороти Саузерн, которая с самого начала работала над материалами, над многочисленными черновиками и версиями, с неизменной тщательностью и неиссякающим энтузиазмом.