Многочисленные наблюдения за поведением маленьких детей, когда их забирают от родителей и помещают в незнакомую обстановку с незнакомыми людьми, описанные Джеймсом Робертсоном и его коллегами, к 1970-м не были полностью интегрированы в клиническую теорию. Не было согласия относительно того, почему этот опыт должен быть настолько мучительным для ребенка в тот момент и почему впоследствии он должен испытывать такой сильный страх, как бы это не случилось снова.
Был проведен ряд экспериментов на молодых обезьянах, в которых испытуемых приматов разлучали с матерью, обычно примерно на неделю. Какими бы ни оказались различия между реакциями обезьян и людей в такой ситуации, сразу бросаются в глаза сходства. У большинства изученных видов обезьян протест при разлуке и депрессия во время нее очень выражены, а после воссоединения цепляние за мать значительно усиливается. В последующие месяцы, хотя индивидуальные особенности варьируются, разлученные детеныши в среднем склонны меньше исследовать и больше цепляться за мать; и они остаются заметно более робкими, чем молодые обезьяны, не пережившие разлуки[215].
Эти исследования на обезьянах имеют большую ценность в силу ряда причин.
• Они предоставляют четкие доказательства, полученные в ходе спланированных экспериментов, в которых остаются стабильными многие переменные, затрудняющих формулирование твердых выводов в наблюдениях за реальной жизнью людей.
• Они демонстрируют, что, даже когда все остальные переменные остаются постоянными, период разлуки с матерью вызывает протест и депрессию во время разлуки и значительно усиленную сепарационную тревогу после нее.
• Они проясняют, что те виды реакции на разлуку, которые наблюдаются у людей, могут у других видов опосредоваться на примитивном, предположительно досимволическом уровне.
Этот последний вывод ставит под сомнение различные клинически выведенные теории, которые стремятся объяснить сепарационную тревогу, поскольку большинство из них практически принимают как должное, что недобровольная разлука с материнской фигурой сама по себе не может вызывать тревогу или страх, поэтому должна существовать другая опасность, которая предсказуема и внушает страх. Было выдвинуто много разнообразных предположений о том, какой может быть эта другая опасность. Например, Фрейд[216], который с самого начала считал сепарационную тревогу ключевой проблемой, предположил, что для людей высшая форма опасности — осознанная, запомненная, ожидаемая ситуация беспомощности. Мелани Кляйн выдвинула теории, апеллирующие к инстинкту смерти и страху аннигиляции, а также теории, вытекающие из ее взглядов на депрессивную и персекуторную (параноидную) тревогу. Травма рождения — еще один возможный вариант. При изучении литературы[217] становится ясно, что многие из наиболее горячо обсуждаемых вопросов в психопатологии и психотерапии вращались и вращаются вокруг того, как мы концептуализируем происхождение и природу сепарационной тревоги[218]. Поскольку дебаты продолжаются долго, а прогресс несущественен, возникает вопрос: возможно, задаются неправильные вопросы и/или делаются неверные исходные предположения? Рассмотрим, каковы были исходные предположения.
Почти все теории о том, что вызывает страх и тревогу у людей, исходили из предположения, что страх возникает оправданно только в тех ситуациях, которые воспринимаются как болезненные или опасные сами по себе. Считается, что такое восприятие проистекает либо из предыдущего опыта боли, либо из некоего врожденного осознания опасных сил внутри. То или иное из этих предположений можно найти в теории научения, в традиционной психиатрии[219] и во всех версиях психоанализа и его производных.
Любой, кто принимает подобное допущение, конечно, очень быстро обнаруживает, что люди часто проявляют страх в ряде обычных ситуаций, которые не кажутся по своей сути болезненными или опасными. Кто из нас с удовольствием вошел бы в совершенно незнакомый дом в темноте в одиночку? Насколько легче нам стало бы, если бы у нас был спутник, или хороший свет, а лучше и то и другое. Хотя именно в детстве ситуации такого рода легче и интенсивнее всего вызывают страх, бессмысленно притворяться, что взрослые выше этого. Отнести страхи такого рода к «инфантильным», как часто делается, — значит вызвать массу вопросов.
Поразительно, как мало было эмпирических исследований ситуаций, которые обычно вызывают страх у людей, со времени систематической работы Артура Джерсильда в начале 1930-х. Публикации, в которых они описаны[220], — кладезь полезной информации.
У детей в возрасте от двух до пяти лет, по словам Джерсильда, ряд четко определенных ситуаций обычно вызывают страх. Например, записи о 136 детях за трехнедельный период показывают, что не менее 40% из них проявили страх по крайней мере один раз при столкновении с каждым из следующих факторов: а) шум и события, связанные с ним; б) высота; в) незнакомые люди или знакомые в странном обличье; г) незнакомые предметы и ситуации; д) животные; е) боль или люди, ассоциированные с ней.
Также имелось множество доказательств того, что дети проявляли меньше страха, когда их сопровождал взрослый, чем когда они были одни. Любому, кто общается с детьми, эти выводы вряд ли покажутся революционными.
И все же их нелегко согласовать с предположениями, с которых начинается большинство теоретических построений. Фрейд остро чувствовал эту проблему и признавался, что он в замешательстве. Среди решений, которые он испробовал, была известная попытка провести различие между реальной опасностью и неизвестной. Аргумент, который он выдвигает в работе «Страх», можно изложить кратко, используя его же формулировки. «Реальная опасность угрожает от внешнего объекта». Таким образом, всякий раз, когда тревога касается «известной опасности», ее можно рассматривать как реальную тревогу; но, когда она касается «неизвестной опасности», ее следует рассматривать как невротическую. Поскольку страхи одиночества, темноты или незнакомцев, по мнению Фрейда, касаются неизвестных опасностей, их следует считать невротическими[221]. Более того, поскольку все дети испытывают такие страхи, считается, что все они страдают от невроза[222]. Должно быть, многие находят это решение неудовлетворительным.
Трудности, с которыми боролся Фрейд, исчезают, когда к человеческому страху применяется сравнительный подход. Становится очевидно, что человек — отнюдь не единственный вид, проявляющий страх в ситуациях, которые не являются по сути болезненными или опасными[223]. Животные очень многих видов демонстрируют страх в ответ на шум и другие внезапные изменения стимуляции, темноту, а также незнакомцев и странные события. «Зрительный обрыв» и быстро расширяющийся стимул также регулярно вызывают страх у животных ряда видов.
Когда мы спрашиваем, как ситуации подобного рода так легко вызывают страх у животных стольких видов, нетрудно увидеть, что, хотя ни одна из них не опасна сама по себе, каждая отчасти потенциально опасна. Иначе говоря, хотя ни одна из них может не нести высокого риска, каждая характеризуется немного повышенным риском, даже если он увеличивается, скажем, всего лишь с 1 до 5%.
В этом свете каждая из этих пугающих ситуаций видится как естественный сигнал повышенного риска опасности. Следовательно, реагировать страхом на все такие ситуации — значит снижать риски. Поскольку подобное поведение имеет ценность для выживания, гласит аргумент, генетика вида становится такой, что каждый его представитель при рождении предрасположен развиваться так, чтобы обычно приходить к подобному поведению. Человек — не исключение.
Здесь используется различие, которое привычно для этологов, но становится источником большой путаницы и недоумения среди психологов, как экспериментальных, так и клинических. Это различие между каузальностью (причинностью) и биологической функцией — между тем, с одной стороны, какие условия вызывают поведение, и тем, с другой стороны, какой вклад в выживание вида может внести такое поведение. В этой теории новизна (странность) и другие естественные сигналы рассматриваются как играющие каузальную роль в вызове поведения страха; а функция такого поведения — защита.
Возможно, различие между причиной и функцией поведения можно прояснить ссылкой на сексуальное поведение, в котором оно настолько очевидно, что обычно принимается как должное и практически забывается. Если говорить подробнее, различие заключается в следующем: гормональные состояния организма и определенные характеристики партнера вместе ведут к сексуальному интересу и играют каузальную роль в вызове сексуального поведения. Биологическая функция этого поведения, однако, — репродукция. Поскольку каузальность и функция различны, возможно с помощью контрацепции вклиниться между поведением и функцией, которой оно служит.
Животные всех нечеловеческих видов вовлекаются в поведение, при этом (как мы предполагаем) не понимая его функции. То же верно и для большинства людей большую часть времени. Поэтому неудивительно, что люди обычно реагируют страхом в определенных ситуациях, хотя внешний наблюдатель может знать, что в них риск для жизни увеличивается незначительно или не увеличивается вовсе. Изначально человек реагирует на ситуацию: внезапное изменение уровня шума или света, незнакомое лицо или странное происшествие, внезапное движение — а не потенциальный риск. За этим может следовать трезвый расчет риска — а может и не следовать.
Недобровольная разлука детеныша с родителем или, если уж на то пошло, взрослого с доверенным спутником может рассматриваться как еще одна ситуация того же рода, хотя и довольно специфическая. Даже в цивилизованных сообществах существует много обстоятельств, в которых риск опасности несколько выше, когда человек один, чем когда он со спутником. Это особенно верно в детстве. Например, риск несчастных случаев дома очевидно выше, когда ребенок один, чем когда рядом мать или отец. То же верно и для несчастных случаев на улице. В 1968 году в лондонском районе Саутворк 46% всех дорожно-транспортных происшествий произошли с детьми до 15 лет, причем наибольшая частота наблюдалась в возрастной группе от трех до девяти лет. Более 60% этих детей были совсем одни, а две трети остальных — только в компании другого ребенка. Для пожилых или больных людей жизнь в одиночестве по определению опасна. Даже для здоровых взрослых мужчин поход в горы или скалолазание в одиночку существенно увеличивает риск для жизни. В среде, где эволюционировал человек, риски, сопутствующие одиночеству, вероятно, были намного выше. Размышление показывает, таким образом, что, поскольку одиночество увеличивает риск, есть веская причина, почему человек должен был развить поведенческие системы, которые побуждают его избегать этого. То, что люди реагируют страхом на потерю доверенного спутника, не более загадочно, чем то, что они реагируют аналогично на любые другие естественные сигналы потенциальной опасности — новизну, внезапное движение, резкое изменение уровня шума или света. В каждом случае такая реакция важна для выживания.
Особая черта поведения страха как у людей, так и у других животных, — уровень его усиления в ситуациях, когда присутствуют два или более естественных сигнала; например, незнакомец, который внезапно приближается; неизвестная собака, которая лает; неожиданный шум, услышанный в темноте. Комментируя наблюдения за пугающими ситуациями, которые родители вели в течение 21 дня, Артур Джерсилд и Фрэнсис Холмс[224] отмечают, что часто сообщалось о комбинациях двух или более следующих признаков одновременно: шум, незнакомые люди и ситуации, темнота, внезапное и неожиданное движение и одиночество. Ситуация, характеризующаяся лишь одним из этих признаков, может только насторожить; однако более или менее интенсивный страх возникает, когда несколько признаков присутствуют вместе.
Поскольку реакция на комбинацию факторов часто ощутимо сильнее или отличается от реакции на любой из них по отдельности, удобно называть такие ситуации «составными» — по аналогии с химическими соединениями[225].
В соответствии с другими выводами о влиянии составных ситуаций, эксперименты как с человеческими детьми, так и с макаками-резусами[226] показывают, какую разницу в интенсивности реакций страха создает присутствие или отсутствие доверенного спутника. Например, Джерсилд и Холмс[227] обнаружили: когда детей на третьем и четвертом году жизни просили пойти одних, чтобы найти мяч, закатившийся в темный коридор, половина отказывалась, несмотря на подбадривания экспериментатора. А когда исследователь сопровождал их, почти все были готовы выполнить задания. Подобные различия наблюдались и в ряде других слегка пугающих ситуаций, например когда ребенка просили подойти и погладить большую собаку, которую держали на поводке.
Эти выводы настолько согласуются с обыденным опытом, что вроде бы абсурдно заострять на них внимание. И все же, когда психологи и психиатры начинают строить теории о страхе и тревоге, значение этих феноменов серьезно недооценивается. Например, если этим выводам уделяется должное внимание, перестает быть загадкой тот факт, что во всех ситуациях, кроме очень знакомых, страх и тревога значительно снижаются, когда рядом есть доверенный спутник. Эти выводы также показывают, почему доступность родителей и их готовность реагировать обеспечивают младенцу, ребенку, подростку и молодому взрослому условия, в которых он чувствует себя в безопасности, и базу, благодаря которой он чувствует уверенность при исследовании мира. Они также проливают свет на то, как, начиная с подросткового возраста, другие доверенные лица могут начать выполнять аналогичные функции.
Это замыкает круг аргументации и помогает объяснить, как получается, что сильная и последовательная поддержка родителей в сочетании с поощрением и уважением автономии ребенка, не подрывая самостоятельность, создает оптимальные условия для ее роста. Это помогает объяснить и то, почему, наоборот, опыт или угрозы разлуки либо утраты, особенно когда они используются в качестве наказания, могут подорвать доверие ребенка как к другим, так и к себе, и тем самым привести к тому или иному отклонению от оптимального развития — неуверенности в себе, хронической тревоге или депрессии, отстраненному нежеланию брать на себя обязательства или вызывающей независимости, которая звучит фальшиво.
Итак, обоснованная самостоятельность обычно становится продуктом медленного и беспрепятственного роста от младенчества к зрелости, в ходе которого через взаимодействие с заслуживающими доверия и ободряющими окружающими человек учится сочетать доверие к другим с доверием к себе.