Как-то за завтраком, как обычно слушая Адаберту вполуха, я неожиданно заинтересовалась тем, что она говорит.

— Это многолетняя традиция Этерштейна. Каждый год туда съезжается знать со всей Европы: князья, графы, даже принцы. Получить приглашение на такое мероприятие очень почетно. Как бы я хотела, чтобы ты тоже оказалась в их числе.

— Получить приглашение куда? — Показалось, что я пропустила что-то важное.

Адаберта возмущенно воззрилась на меня, оторвавшись от трюфелей.

— На летний бал в Далленберге. Нельзя же быть такой невнимательной. Ты могла бы иметь там успех как герцогиня Эттерская. — Тщеславная улыбка блуждала по ее лицу. Но Адаберта тут же строго добавила. — Хотя, если ты будешь сидеть с таким мрачным видом, то все сочтут тебя невоспитанной грубиянкой.

Во мне затеплилась надежда. Вдруг это шанс на побег?

— Вы с маркизом хотите, чтобы я стала настоящей принцессой, не так ли? Но мне нужна практика. Я уже довольно неплохо танцую, у меня есть несколько великолепных платьев для выхода. Так жаль, что все пропадает здесь, где этого никто не видит. Организуй мне выезд на летний бал, обещаю стать самой великолепной дамой.

Я врала неуклюже, не ожидая, что она поверит, ведь раньше я демонстрировала неприязнь к такого рода мероприятиям. Адаберта заинтересованно склонила голову:

— Пожалуй, идея неплоха. Надо представить тебя в обществе. Но что скажет маркиз?

Я лихорадочно пыталась придумать, что он может сказать, чтобы заранее подготовить контраргументы.

— Он должен думать, что тратит деньги на мое обучение не зря. К тому же я смогу попрактиковать все, чему ты меня обучала, разве не чудесно?

Адаберта, казалось, серьезно задумалась над такой возможностью.

— Да уж, практика тебе точно не помешает. Вчера ты опять перепутала вилки за ужином, — таким тоном, по меньшей мере, уличают в убийстве. — Но, если мы поедем, мне тоже понадобятся новые платья. — Она с сомнением покачала головой. — Не думаю, что Виктор поддержит идею.

— Но ты ведь спросишь у него? — я старалась скрыть отчаяние в голосе. Стоит поучиться у маркиза лицемерию. Ему это так легко дается.

До вечера я надеялась, что идея с балом сработает.

Утром я оттачивала мастерство зиншнерца под бодрый счет Мартина. Зиншнерц — удивительно скучный народный танец Этерштейна входил в обязательную программу от Адаберты. Не представляю, как этерштейнцы переносили двадцатиминутное топтание на месте и вокруг партнера, наверное, высыпались в процессе. Меня начало клонить в сон в середине.

Дверь в залу распахнулась, и на пороге возник Виктор. Излучая бодрость и оптимизм, он целенаправленно зашагал ко мне. Мартин шмыгнул в сторону, оставив меня посреди зала в ожидании нового удара по нервам. Подойдя вплотную, Виктор чуть поклонился и произнес:

— Говорят, любезная племянница, ты делаешь успехи в танцевальном искусстве. Могу я пригласить тебя на танец?

С трудом подавив порыв отойти как можно дальше, я сделала легкий реверанс. Заиграла музыка, и Виктор начал первую перемену: ритмичные шаги вокруг партнера. Дамам полагалось отстукивать темп, но я сбилась сразу, вспоминая следующее движение. Через два круга партнер обнимет даму. Я покрылась испариной от ужаса.

Танец, пять минут назад казавшийся нелепым, превратился в западню.

— Очень красивое платье, — с улыбкой произнес маркиз, чуть прищурив глаза. — Оно тебе нравится?

Виктор остановился, нетерпеливо постукивая ногой. За спиной кашлянул Мартин, и я запоздало начала свой круг.

— Я заходил в твою комнату только что. Твоя мать отлично постаралась. У тебя есть красивые наряды, украшения. Я обеспечил все это, ты ведь понимаешь?

Мой круг закончился. Виктор ослепительно улыбнулся и поднял руки. Сейчас капкан захлопнется, а мне даже бежать некуда. Кольнула запоздалая мысль: вдруг он тоже эмпат? Мы же родственники, хоть и далекие. Он поймет, что я хочу сбежать, и отберет те жалкие остатки свободы, что еще остались.

Мартин снова кашлянул. Виктор шагнул ближе, и капкан клацнул, захлопываясь вокруг моей талии. Раздражение заструилось по венам, приглушая музыку, забирая краски.

— Я забочусь о тебе и о твоем благополучии сильнее, чем кто-нибудь еще в твоей жизни, — Виктор танцевал уверенно, почти грубо, доминируя, не сводя с моего лица пристального взгляда. В глубине его глаз разгорался темный огонь.

— Я не просила вас, — от злости на свою беспомощность ляпнула я. Или, скорее, от злости Виктора. Она взяла верх, из-за нее чаще застучал пульс и кровь прилила к щекам.

Виктор прижал меня сильнее и презрительно произнес:

— Тебе стоит быть более благодарной. Я твой единственный союзник здесь, по-настоящему заинтересованный в твоем благополучии. Не стоит рубить сук, на котором сидишь.

Мне захотелось плюнуть ему в лицо.

— Зачем же вы так себя утруждаете? Скажите прямо, что вам нужно, и я подумаю, могу ли это дать.

Виктор премило улыбнулся и повел меня на новый круг. Его лицо перед глазами расплылось, а музыка доносилась издалека, словно из соседнего зала. Нужно вынести еще семнадцать минут презрения и лицемерия.

Я пропустила вступление в новый круг, и Виктор тряхнул меня, как тряпичную куклу. Я попыталась вырваться, но он только крепче прижал меня, широко и фальшиво улыбаясь. Злоба и презрение, переполняющие Виктора, превратили его лживую улыбку в гримасу превосходства. Беспомощность словно клеймила меня раскаленным железом, и терпеть это было невозможно.

Я резко остановилась, хотя мы не закончили круг.

— Я могу поехать на летний бал? — как угодно, но танец надо прекратить. Пусть он откажет, главное, чтобы ушел.

— Раз мои дамы хотят бал, — промурлыкал он со злорадной усмешкой, — устроим бал.

Неужели?

Виктор шагнул назад, отпустил талию, но тут же перехватил мое правое запястье. Захотелось рассмеяться, потому что этого хотел Виктор.

— Он пройдет здесь. Я уже дал твоей матери поручение все организовать и разослать приглашения. Незачем куда-то ехать. Пусть все едут к нам.

Разочарование походило на хлесткую пощечину. Отвращение к маркизу вытеснило все остальные эмоции. Неожиданно я поняла, что боюсь его.

— Ты совсем не похожа на свою мать. Но в этом твое очарование, — не отрывая от меня взгляда, Виктор галантно поцеловал мою руку и отпихнул в сторону. — Спасибо за танец. Твои умения улучшаются день ото дня, но не стоит себя переоценивать.

И удалился.

— Фройляйн, вы меня огорчаете, — запричитал над ухом Мартин. — Вы забыли все, что мы учили?

Вот и все. Я получила щелчок по носу и мягкое предупреждение, что из замка нет выхода. По крайней мере, для меня. Мне не выбраться. Что бы я ни придумала, Виктор найдет способ обыграть.

Унижение не испортило радости от этого маленького протеста. Зато я поняла, что у маркиза нет надо мной никакой власти. Я — не Адаберта, обменявшая свободу воли на мишуру. Мне не нужно ничего из того, что он мог бы предложить. Впервые в жизни я испытывала к кому-то такую сильную неприязнь, практически ненависть. Я думала, о таком пишут только в романах, но унижение, досада и злость на Виктора были такими сильными, что у меня потемнело в глазах и выступили слезы.

Выбежав из залы, я направилась к Адаберте. Неужели она окажется настолько бессердечной, что не захочет даже выслушать?

Она сидела за столом и, обложившись журналами и открытками, быстро писала на листке бумаги.

— Мама?

Зачем я так ее назвала? Это вырвалось против воли.

— Милая, я буду занята какое-то время. Нужно столько всего сделать. Представляешь, маркиз предложил устроить бал здесь! Так чудесно! — Затея явно вызывала у нее воодушевление. — Побудь пока у себя. Я подойду, когда освобожусь.

— Мама, я больше не могу тут находиться, — я надеялась на ее снисхождение или хотя бы на то, что она обратит на меня внимание. — Мы можем уехать? Куда угодно, но как можно дальше.

Она подняла на меня изумленное лицо:

— О чем ты говоришь? Разве ты не поняла, что бал состоится здесь?

Я подошла к ней и положила руку на плечо, чувствуя ее недоумение и досаду от моей нерадивой глупости.

— Пожалуйста, помоги уехать, — у меня больше не осталось сил. Если бы я была кувшином, наполненным горечью и гневом, то сегодня туда попала последняя капля.

— Тереза, не глупи, — она раздраженно дернула плечом. — Что за странная идея? Здесь есть все, что тебе необходимо и вовсе незачем куда-то уезжать. Ни одна девушка в здравом уме не откажется от таких возможностей. Тебя нужно подготовить к балу. Я позвоню Густаву и попрошу его сшить тебе новое платье. Иди, подумай над цветом. Я скоро подойду.

Безнадежно. Наверное, она желала мне добра, в каком-то своем извращенном смысле, но все ее цели были целями Виктора. Осознавать ее безразличие ко мне оказалось не так больно, как я ожидала. Я с самого начала понимала, что она играет на другом поле.

Добравшись до своей комнаты, я в бессилии опустилась на кровать. Бороться с унынием и подавленностью становилось все сложнее и сложнее. Два месяца в Хольц-Линдене походили на целую жизнь. Все приятное и любимое, что было раньше, погребено под слоем фальши и равнодушия. Я чувствовала себя раненой птицей.

Ощущение, что нахожусь в театре абсурда, нарастало. Родная мать холодна и равнодушна, отец снова бросил, Виктор же пугал до звона в ушах. Он был хорош на публике, рассчитывая каждое движение, даже если оно казалось ненамеренным. Но его чрезмерная любезность, напускная забота и четко выверенная небрежность наполняли меня ужасом. Я не ощущала в нем человечности. Боялась, что если сегодня он дарит колье, то завтра с точно таким же любезным выражением лица прикажет охране меня застрелить.

Страх сковывал, уничтожая воспоминания о свободе. Я здесь не останусь! Протест внутри рос, вынуждая поднять голову и высушить слезы. Я должна стать сильнее, хитрее и смелее. Буду пробовать раз за разом и, в конце концов, у меня получится.

* * *

Адаберта пришла только на другой день, вероятно, улучив минутку среди хлопот по организации бала. Я бы с радостью не видела ее и дальше. Зато у меня было время подумать над дальнейшими действиями. С порога она торжественно заявила, что бал назначен на двадцать пятое июля и у нас есть всего три недели, чтобы подготовиться.

— Мне нужна библиотека, — сообщила я ей, отворачиваясь от нового бирюзового великолепия в пол. Серьги и брошь в тон прилагались.

— Библиотека? — удивилась Адаберта. — Зачем? Тебе нужны Мартин и Густав, а вовсе не библиотека.

— Я совершенно ничего не знаю о балах и танцах. Хочу прочитать. Раз я владелица замка, разве я не могу посетить библиотеку?

Адаберта растерялась. Притворство с каждым разом удавалось мне все лучше.

— Даже не знаю, зачем тебе это. Разве там можно найти что-то полезное? Я принесу тебе журналы.

— Принеси. Но я хочу читать их в библиотеке.

Она продолжала смотреть с сомнением.

— Скажи маркизу, что я обещаю не делать глупостей. Я просто хочу иногда читать.

— Знаешь что?! — оживленно воскликнула Адаберта. — У меня появилась идея. Библиотека тебе ни к чему, а вот подучить немного немецкий не помешает. В конце концов, это твой родной язык. Я тебе помогу. Ну разве не чудесно? Мы сможем заниматься вместе.

Адаберта аж в ладоши захлопала от переполняющего ее энтузиазма. Мой же поутих, когда я представила, что терпеть ее присутствие придется еще и на уроках немецкого. Именно эта идея пришла мне в голову ночью, когда я искала хоть какое-то преимущество. Если вокруг все говорят по-немецки, значит, я тоже должна, но намеревалась справиться сама. Я ведь без труда запоминала карты, названия трав и деревьев. Почему бы не попробовать с иностранным языком? Впрочем, она помогла бы с произношением.

На следующий день охранники напугали меня, втаскивая в комнату громоздкий шкаф. Его поставили прямо у дверей, а потом стали вносить книги. Много книг. На секунду кольнуло разочарование. Но это не проигрыш, это компромисс. По крайней мере, я добилась своего и получила доступ к книгам, хоть это было не единственной целью. Оставалось только надеяться, что тюремщики не слишком критично подошли к выбору литературы или предоставят возможность делать спецзаказы.

Когда шкаф полностью заполнили и закрыли дверь, я отправилась изучать содержимое. Почти все книги оказались романами на английском языке, но было и несколько на немецком. Ни одного учебника. Видно, Адаберта не подозревала об их существовании, а собиралась учить меня по принципу: «Смотри — это я, а это стол». Одна книга особенно заинтересовала — «Замок» Франца Кафки. Закрыв глаза, я разворачивала ее перед внутренним взором на английском страницу за страницей. Сопоставив с этим экземпляром, я смогу прочесть ее по-немецки. Конечно, выбор некоторых слов покажется странным, но это уже маленькая победа. Я улыбнулась, пролистывая страницы. Уже что-то. Акт пятый «Возрождение надежды» прошу считать открытым.

Может, найду другие интересные книги? Я разворошила угол и что-то глухо стукнуло о деревянную поверхность. Рука нащупала предмет, совершенно не похожий на книгу. Телефон!

Я открыла от удивления рот и даже огляделась, хотя в комнате кроме меня никого не было. Экран засветился, в телефонной книге был только один номер — «Шон Рейнер».

Отец про меня не забыл! Нашел способ обмануть охрану, чтобы поговорить. Или один из охранников — его человек. Наверное, тот, который носил книги. Надо спросить.

Я ринулась к двери, но не успела дойти — она открылась. Зашла Адаберта с кипой журналов, как обычно, сверкая улыбкой и великолепием. Я спрятала телефон за спину. Вот же растяпа, так и попасться недолго.

— Милая, все, как ты хотела, — царственным жестом она указала на шкаф с книгами. — Маркиз готов выполнить любую твою прихоть.

Я не стала спорить, пятясь к стенке. Надо незаметно спрятать телефон, но в шикарных платьях для принцесс нет карманов.

— Пора заниматься, — заявила Адаберта, свалив на стол журналы: Cosmopolitan, Vogue, Vanity Fair. Названия мне ни о чем не говорили. Видимо, ей они казались вполне подходящими для урока немецкого.

Пока Адаберта перечисляла предметы вокруг и заставляла меня повторять за ней, я добралась до кровати и сделала вид, что поправляю подушку. Спрятала телефон под одеялом, играя паиньку, лишь бы Адаберта не обратила внимания на мои топтания. Скоро отец заберет меня отсюда, скоро я снова буду свободна.

Я подскакивала от нетерпения. Акт пятый набирал обороты.

Еле дождавшись полуночи, я вытащила телефон из-под одеяла. В Портленде разгар дня — отец должен взять трубку. Я нажала на вызов.

— Тереза, — показалось, голос прозвучал в трубке даже раньше первого гудка. — Как ты?

В душе поднялась такая буря чувств, что даже голова закружилась.

— Ты можешь забрать меня отсюда?

— Виктор тебе ничего не сделал?

Отец будто находился в людном месте — я с трудом разбирала слова сквозь гомон толпы, — и голос звучал нечетко. От вопроса почему-то захотелось плакать.

— Нет. Забери меня! Я не хочу тут оставаться.

Пауза.

— Слушай внимательно. Виктор так просто тебя не отпустит, надо действовать осторожно. Мой человек, Шлоссер, тебе поможет. Я попрошу его разработать план побега. Как только он будет готов, тебя вывезут и спрячут, я прилечу, и мы отправимся к королю. Но потребуется время, нельзя просто ломиться на выход.

— Сколько времени? — я понимала, что он прав, но осознание, что нужно торчать в этой комнате еще, изматывало.

— Не знаю. Дни, недели. У вас будет только один шанс и его нельзя упустить. Пожалуйста, наберись терпения.

Недели? Хотелось вскочить с кровати и бежать что есть мочи. В трубке больше не шумели. Теперь голос отца звучал ясно и близко, словно он стоял рядом.

— Почему ты не можешь забрать меня прямо сейчас?

— Если я прилечу в Этерштейн, Виктор об этом узнает и усилит охрану. Тогда у Шлоссера ничего не выйдет. Я прилечу, когда ты покинешь замок. Пусть Виктор думает, что все контролирует.

Я молчала, пытаясь осознать, что может быть известно маркизу. Вдруг он и о звонке узнает?

— Пожалуйста, не делай ничего, пока Шлоссер все не подготовит. Ты поняла?

Я стиснула зубы. Если сорву единственную попытку побега, никогда себе не прощу. Если затея провалится, второго шанса Виктор не даст.

— Почему маркиз меня не убил? Ты говорил, он хочет меня убить.

Пауза.

— Он тебя не убьет, — голос отца казался бесконечно усталым. — Теперь нет.

— Тогда что ему от меня нужно?

— Тереза, сейчас главное — вытащить тебя. Дождись сигнала Шлоссера. Я ему доверяю, он поможет.

Придется терпеть ложь Виктора и безразличие Адаберты. Как бы самой не стать лживой и безразличной от такого соседства.

— Тереза?

— Да. Буду ждать сигнала Шлоссера.

В телефоне снова зашумели, показалось, что кто-то громко произнес фамилию Рейнер, будто позвал.

— Мне нужно идти, — произнес он, словно ненавидя каждое слово. — Я тебя не оставлю, слышишь? До встречи.

— До встречи, — пробормотала я в замолкшую трубку.

По щекам катились слезы, руки дрожали, пока я снова запихивала телефон под подушку. Нет, там его может обнаружить Сабина, когда придет менять белье. Я положила телефон туда, где нашла — в дальний угол книжного шкафа. Это тоже ненадежно, ведь принести книги может другой охранник или вездесущая Адаберта сунет нос. Я металась по комнате в поисках подходящего места, пока не обнаружила его за декоративным цоколем у комода. Планка закрывала ножки, но при нажатии у пола откидывалась, демонстрируя глубокую пыльную нишу. Здесь искать не станут.

Заснуть удалось только под утро. Желание выбраться и убежать как можно дальше от непредсказуемых людей, которые по странному стечению обстоятельств оказались моими родственниками, было невыносимо. Отвращение к Виктору и негодование на Адаберту стали топливом, не дававшим потухнуть моей решимости.

* * *

Потянулось тоскливое ожидание.

По ночам я читала Кафку, а днем демонстрировала всем обложки английских книг. Уже через пару недель, одолев всю книгу два раза и начав в третий, я поняла, что большая часть прочитанного не требует перевода. Немецкий стал понятен. Еще я обнаружила «Вильгельма Телля» Шиллера на языке оригинала. Мне не очень нравилось произведение, поэтому когда-то в прошлой жизни я читала его невнимательно. Но это было даже на руку. Почему бы не проверить знания немецкого без возможности обратиться к переводу? На чтение «Вильгельма» ушло три ночи, и я поняла почти весь текст. От воодушевления в животе летали бабочки. Все-таки эйдетическая память годна не только, чтобы запоминать карты, даты и названия.

Немецкие журналы я изучила от корки и до корки, чтобы восполнить запас разговорных слов. С их страниц я почерпнула много чепухи про косметику и стили в одежде. Адаберта восхищалась моими новыми знаниями и усердием. Пока она была довольна, не утомляла лекциями о признательности маркизу и моей избранности.

Поговорить с отцом удалось еще раз, потом телефон сел. Охранники ходили следом всегда вдвоем, и никто из них ко мне не обращался. Приходилось наблюдать и ждать.

Наступило двадцать пятое июля. Не знаю, в чем состояла подготовка к балу. От меня каждый раз отмахивались, когда я предлагала помощь в надежде отыскать новые возможности для побега. Утром в день бала Сабина в сопровождении Адаберты внесла в мою комнату роскошное синее платье с пышной юбкой и обтягивающим лифом. По нему струился причудливый узор, украшенный мелкими стразами, юбка тяжелыми складками ниспадала до пола. Я ахнула от такого великолепия.

— Одевайся. Скоро подойдет Гертруда, чтобы заняться волосами.

Адаберта поставила на пол туфли из бархата в цвет платья такого же глубокого синего оттенка.

Надеть платье помогали и Адаберта, и Сабина, и это оказалось весьма непросто. Выяснилось, что у него есть корсет, а я думала, такие штуки остались в прошлом.

Расправив на мне складки, Адаберта чуть отошла и с гордостью оглядела дело своих рук.

— Ты такая красавица, просто невероятно!

Ее улыбка выглядела настоящей, и я даже заинтересовалась своим внешним видом. Дернулась было к зеркалу, но Адаберта остановила, ухватив за локоть.

— Погоди, сначала прическа. Все должно быть идеально, — она задумчиво смотрела на меня. — Ты и правда будешь самой великолепной дамой на балу.

Я почувствовала, как она расстроена, думая, вероятно, о потерянных надеждах и неосуществившихся мечтах. Но, несмотря на это, она нашла в себе силы на искреннее восхищение. Одна настоящая эмоция воодушевила.

Сабина помогла мне обуться и молча вышла. Гертруда и Густав колдовали над прической. Они обсуждали пробор и высоту, шпильки и укладку, а мне было невероятно хорошо в этот момент. Сидя перед зеркалом с накидкой на плечах, закрывающей платье, я улыбалась почти безумной улыбкой. Я была счастлива, ведь я понимала почти все, что они говорят.

Когда с прической закончили, мне разрешили посмотреть на себя. Я в недоумении разглядывала темноволосую незнакомку в зеркале напротив. Узкий лиф делал ее похожей на тонкую осинку, а пышная юбка до пола вызывала ассоциацию со сказкой. Цвет платья превратил глаза в два сапфира на идеальном лице. Волосы, подобранные наверх, лежали изящным каскадом, выпуская отдельные завитки на свободу. И даже изумление на лице прекрасной незнакомки не портило общего впечатления. На моем лице. Понимание, что это я, приходило с трудом.

Заходя в уже опротивевшую залу, я даже дышать боялась, чтобы ненароком не испортить великолепия наряда. Я так сильно сосредотачивалась на каждом шаге, что толком не могла разглядеть, что творится у меня перед носом. Звучала музыка: похоже, сегодня играл настоящий оркестр.

Виктор с дежурной лучезарной улыбкой нарисовался передо мной, предложив руку. Воодушевление испарилось. Не найдя другого выхода, я взяла его под локоть. Он торжественно провозгласил по-немецки:

— Позвольте представить вам свет очей моих, мою дорогую гостью и милого друга. Настоящий бриллиант Хольц-Линдена. Она любезно согласилась провести со мной время и украсить мое скромное поместье своим присутствием. Этот бал — в ее честь.

Со всех сторон послышались аплодисменты и восторженные восклицания.

Виктор повел меня через зал, не выпуская руку. Накрыл ужас, когда я разобралась в его эмоциях. Он насмехался над всеми присутствующими. Его ленивое довольство тем, что мною восхищаются, убило во мне последнюю наивность. Он согласился поиграть в игру под названием «Бал», чтобы заткнуть меня и скоротать время. Его уверенность в безраздельном владении мною была непоколебима.

Ошеломительное унижение прошило тело, отозвавшись пульсацией в висках. Я ненавидела Виктора, себя, зал, платье и всю свою жизнь. Я игрушка без права голоса. И маркиз демонстрировал это снова и снова, закидывая мишурой красивых нарядов, драгоценностей и комплиментов.

Видимо, я пыталась вырваться, потому что он еще крепче прижал меня, делая больно и со странной усмешкой заглядывая в лицо. На каблуках я стала почти одного роста с ним, и его лицо, очутившееся ближе, чем я привыкла, показалось мне лицом дьявола. Наверняка он понял, что со мной что-то не так, потому что темное чувство внутри него вспыхнуло сильнее, превратив улыбку в злую гримасу.

— Милый друг, позвольте представить вам графа Артау из Кремс-ан-дер-Донау. Мне повезло застать графа проездом через Этерштейн и пригласить в мое скромное имение.

Он снизошел до меня, вернувшись к английскому языку, но забыл, что подарил мне свое имение. Я не хотела знакомиться с графом Артау. Зачем? Скорее всего, он просто часть спектакля. Он нужен, чтобы сыграть шестой акт под названием «Бал».

Однако, когда бледный пожилой человек в дорогом костюме взял мою руку, я ощутила его искреннее восхищение и признательность за предоставленную возможность. Он просто пленник обстоятельств и даже не подозревает об этом.

— Рада знакомству, — я испытала благодарность за его настроение.

Эмоции Виктора ворочались внутри, лишая сил, сбивая с толку. В глазах двоилось, я с трудом разглядела пожилого господина в сторонке и парочку стареющих кумушек за ним. Дальше на стуле сидел совсем дряхлый старец, наверное, лет за девяносто и просто смотрел в пол. Я обвела взглядом зал — вычурно и богато одетые гости демонстрировали всем желающим открытые морщинистые плечи и декольте, неестественные прически, обвисшие животы. Здесь собрались одни старики и старухи. Как это понимать? Но потом я представила картинку: юный принц, влюбившийся в принцессу на балу, помогает ей сбежать, чтобы сыграть свадьбу, а злобный дядя остается с носом.

Я расхохоталась так громко и с таким удовольствием, что весь зал затих и посмотрел на меня. Продолжая посмеиваться, я бросилась к господину, ожидающему своей очереди, а потом к следующему, и к следующему. Приседая в реверансах, пожимая руки, восклицая, как я рада их видеть и кивая всем напропалую, я начала задумываться, не переусердствую ли, но бес внутри не хотел останавливаться. Острые вспышки чужих эмоций проносились во мне, оставляя тяжелые отпечатки. Эмоции гостей колебались от почтительной признательности до завистливой ненависти, вынуждая сдерживать то слезы, то смех. Музыка стала глуше, словно уши заткнули ватой. Мир отодвинулся, превратившись в театральные подмостки, и безликие статисты возникали ниоткуда, чтобы, опалив чувствами, тут же исчезнуть в туманной дымке. Не различая лиц и слов, я вертелась сапфировым вихрем в толпе возбужденных гостей. У нас бал, разве можно стоять столбом?

Кто-то повел меня танцевать. Его волосы сползли на бок, и я не удержалась. Парик оказался мягким и приятным на ощупь. Бес внутри меня снова протянул руку, но парик сменился новым кавалером с тусклой признательностью и запахом обезболивающей мази. Вспышка — и у меня в руке появился бокал. Смех рвался наружу вместе с пузырьками воздуха в шампанском. Я расхохоталась и осушила бокал до дна. И тут же осознала ошибку. Ударило в голову и бросило в пот. Я застыла, ожидая реакции тела на такую неожиданность. Оно ответило тяжестью и ощущением эйфории.

Мир съежился, и я поняла, что куда-то двигаюсь, только когда гнев и ярость Виктора проникли под кожу острыми когтями. Он тащил меня из залы, даже не пытаясь быть деликатным, впившись пальцами в плечо и ругаясь сквозь зубы. Его шипение вгрызалось в уши, а блестящий пол и бордовый ковер в коридоре показались чрезмерно яркими и ненастоящими. Затащив в комнату, Виктор швырнул меня на кровать и яростно зашипел:

— Ты ведешь себя безобразно, позоришь меня и свою мать. Ты потеряла всякий стыд. Что на тебя нашло? Здесь собрался весь цвет европейской знати, а ты ведешь себя как умалишенная. Я ведь предупреждал, что со мной не стоит портить отношения.

Упрямый инстинкт вопил не сдаваться. Я села и расхохоталась Виктору в лицо. Впервые за все время его эмоции выражали то, что он чувствовал на самом деле. Без дежурной маски благодушия и вежливости он оказался заурядным скучным человеком с гримасой испуга на лице. Он так боялся утратить контроль над ситуацией, что стал смешон, когда я заставила его страх показаться наружу.

— Здесь все ненастоящее, и ты не настоящий. У тебя нет надо мной власти, — заявила я, продолжая хохотать.

Виктор вцепился в меня и встряхнул. Мой смех оборвался, когда клацнули зубы, но снова прорвался с новой силой вместе с колючим недоумением Виктора.

— Ты выбрала неверный путь, — прошипел он в лицо. — Как бы тебе не пришлось пожалеть.

Меня рассмешила угроза, и я снова захохотала, упиваясь его растерянностью.

Донесся голос Адаберты, но Виктор отпихнул меня и вышел, захлопнув дверь. Хохот превратился во всхлипы, неконтролируемая дрожь сотрясала тело. В большом и тяжелом платье было неудобно, но попытавшись расстегнуть молнию сбоку, я не справилась. Зубы стучали, и эта дрожь пугала. Я не могла ее сдержать, хотя она и забирала все силы. Пытаясь успокоиться и взять себя в руки, я делала только хуже, поэтому просто легла и ждала, когда все закончится.

Видимо, я впала в забытье, потому что потом реальность представлялась вспышками: Сабина наклонилась надо мной, голос Адаберты, незнакомый мужчина с заботливым взглядом и добрыми руками, пылинки в солнечном луче, ночь.

Когда я открыла глаза и поняла, что нахожусь в текущем моменте и реальность остановила бег, то огляделась по сторонам. Я одна, за окном сумерки. Непонятно, начало или конец дня. Тело ломило, словно накануне я преодолела все одиннадцать тысяч футов Маунт-Худа. На мне было что-то вроде пижамы, и я не помнила, когда ее надела. Последние воспоминания представлялись сумбурными и скомканными. Я болела или это последствия эмоционального срыва?

Когда за окном рассвело, я поняла, что начинается новый день. День, который не принесет ничего хорошего. Я застонала и вцепилась зубами в подушку. Тоска по свободе и желание покинуть это место рвали на части. Ненависть к Виктору ослепляла. Я оказалась не готова к таким сильным эмоциям и провалилась в вязкую черноту. Когда я наконец выбралась из колодца забытья, оказалось, что по комнате ходит Адаберта и делает вид, что наводит порядок.

Увидев, что я смотрю на нее, она укоризненно произнесла:

— Ты разочаровала нас, Тереза. Твое поведение просто непростительно. Я три дня вымаливаю у Виктора прощение за позор, который пал на него по твоей вине, — она сокрушенно склонила голову. — Видимо, ты уже заболевала, и все это оказалось для тебя слишком тяжело. У тебя была сильная лихорадка. Нам даже пришлось вызвать врача...

Я отвернулась от нее и перестала слушать.

Несколько дней из-за слабости я не могла встать с постели. В голове ворочались тяжелые мысли, от которых ночами снились кошмары. Унылое однообразие нарушала только Сабина со своей неизменной тележкой. Есть не хотелось, во рту все время стоял железистый привкус. Когда я смогла встать, первым делом проверила дверь: заперта. Решетка на окне не поддавалась, и я долго изучала каминную трубу, пока не поняла, что не пролезу.

Меня больше не выводили на трапезы в гостиную и на выгул в саду. Я словно лишилась всех привилегий. Красивые платья висели на вешалке, и я с отвращением смотрела на них по дороге в уборную. У Адаберты пропал интерес к занятиям немецкому, уроки танцев тоже отменились, как и уроки истории. Про других учителей никто уже и не заговаривал. У меня появилась уйма свободного времени. Я пробовала читать, но не могла сосредоточиться. Развлекала себя тем, что швырялась в запертую дверь фарфоровой посудой и злорадно ухмылялась, наблюдая, как осколки разлетаются по всей комнате. Представляя, что швыряю ее в лицо Виктору. На третий раз Сабина привезла еду в пластиковой посуде.

Ждать было невыносимо. Почему Шлоссер возится так долго? Неужели нужно так много времени, чтобы организовать побег? Не копает же он тоннель. Я уже и сама была готова рыть землю, только бы сбежать. Я же в средневековом замке! Вдруг тут уже есть тайные ходы? Глупо, но хоть какое-то отвлечение. Если Шлоссер не справится, найду другой выход — просочусь в вентиляцию или отыщу окно без решетки. Что угодно, только бы не оставаться рядом с Виктором.

Я начала простукивать пол и искать любые подозрительные щели. Только эта цель давала силы вставать с кровати и жевать то, что приносили. Этому занятию я отдавала все ночи, застывая днем в блаженном оцепенении. Я обследовала каждый дюйм комнаты и ванной. Оставалась только гардеробная. Я старалась не думать о том, что буду делать, если не найду ничего и там, а Шлоссер так и не выйдет на связь. Тогда у меня больше не будет цели.

Играть по их правилам становилось все тяжелее. Обдумывая перспективу застрять в замке надолго, я испытывала тошноту и отвращение. Даже способность связно думать терялась, не выдержав отчаяния. Такая жизнь — стихия Адаберты. Я представляла себя на ее месте, пропускала через себя ее тщеславие и восторг от мишуры, и становилось легче. Если бы еще можно было научиться лицемерию Виктора, чтобы мать от меня отстала.

Спустя неделю Адаберта снова вывела меня в гостиную и в парк, словно щенка на поводке. Вопрос с балом тактично не поднимался. Виктор отправился на прогулку с нами, развлекая историями строительства замка и жизни своих предков. Некоторые рассказы звучали увлекательно, да и Виктор преподносил каждый, как истинную жемчужину. Он пытался подружиться со мной, старался изо всех сил, но я помнила, как искусен он во лжи, и понимала, что он просто пудрит мне мозги, поэтому лебезить перед ним не собиралась.

Как только Виктор нас покинул, за дело взялась Адаберта. По ее мнению, я вела себя неподобающим образом: не расшаркивалась перед маркизом, не внимала каждому его слову, не выказывала благодарности. Адаберта пыталась меня вразумить, но использовала не те слова и не те доводы.

— Тереза, ты делаешь только хуже, когда продолжаешь упрямиться. Ну что тебя не устраивает? Ведь ты могла бы получить все, что хочешь, а вместо этого устраиваешь глупые истерики, — завела она свою песню, одергивая на моем платье несуществующие складки.

— Думай, что хочешь, — глухо отвечала я.

Она сокрушенно всплеснула руками и удивленно покачала головой:

— Вот уж не ожидала, что ты окажешься такой недальновидной девочкой. Ты же будущая королева, ты должна пользоваться преимуществами своего рождения. А благодаря милости маркиза перед тобой невероятные перспективы.

— Этого хочешь ты, а не я, — безжалостно парировала я.

Мои ответы Адаберту раздражали.

— Ну подумай сама, что тебя ждет без поддержки Виктора? Хочешь состариться, ведя унылую жизнь в изгнании и бедности?

— Да, — твердо отвечала я.

Адаберта пришла в ужас.

— А как же маркиз? Он ведь столько для тебя сделал. Неужели в твоем сердце нет ни капли благодарности?

— Мне ничего от него не нужно. Пусть забирает все обратно.

Адаберта с негодованием встала в позу оскорбленной добродетели.

— С тобой совершенно невозможно разговаривать. Ты не желаешь слушать голос разума. Я начинаю думать, что Виктор был прав, когда называл тебя дикаркой. Я не знаю, каким еще способом из тебя можно сделать благовоспитанную девушку, достойную знатного рода. Будущую королеву!

Я еле сдержалась, чтобы не заорать ей в лицо, что думаю по поводу благовоспитанности. Пусть устроиться в пансион для юных девиц и командует там. Или она слишком горда, чтобы работать? Адаберта отвела меня обратно в мою комнату, одаривая возмущенными взглядами. Не забыв запереть замок напоследок.

Почему она верит Виктору? Ведь у них совершенно разные цели. Неужели он так искусно задурил ей голову? Для моей матери возможность носить красивые платья оказалась ценнее, чем собственная дочь. Лучше бы она умерла. Тогда я могла бы обманывать себя, представляя, что она походила на Келли или Лорейн.

В комнате больше не осталось бьющихся предметов, а то я швырнула бы парочку в дверь. Пытаясь успокоиться, я ворошила книги в шкафу, надеясь найти еще один сюрприз от Шлоссера. Под дверь подсунули записку.

«Сегодня в 2:00 дверь твоей комнаты будет не заперта. Охраны не будет. Направо до конца коридора, по боковой лестнице в подвал, к гаражу. У нас будет несколько минут».

Сердце забилось как сумасшедшее. Наконец-то! Я переоделась в старые джинсы и рубашку, запихнула записку в карман, проверила, что кулон лежит там же, и обнаружила, что нужно убить еще четыре часа. Никогда в моей жизни секундная стрелка не двигалась так медленно, каждое ее движение — словно поход через пустыню, туда и обратно.

* * *

В два я нажала на дверную ручку, и она повернулась. В коридоре стояла гулкая тишина. Дверь за мной бесшумно захлопнулась, а толстый бордовый ковер поглотил шаги. Я кралась вдоль стен и прислушивалась к каждому звуку, улавливая лишь свое дыхание, да легкий шорох подошв. Неужели получится? От волнения затряслись руки.

Скрипучие ступени привели в подвал. Из освещенной тусклыми желтыми лампочками полутьмы пахло резиной и бензином, вдоль стен и прямо посреди небольшой комнатушки стояли стеллажи с хламом — видимо, гараж. И где Шлоссер?

Впереди раздались резкие и громкие голоса. От испуга я застыла, а потом нырнула за стеллаж. Дальше за комнатушкой оказался целый зал, уставленный машинами. До ближайшей было футов десять. Вот он — билет на свободу. Теперь еще и ноги затряслись. Где могут висеть ключи?

Мужские голоса переговаривались где-то за машинами. Говорили по-немецки то ли двое, то ли трое. Может, Шлоссер занят и надо подождать? Но сколько? Я и так ждала слишком много. Голоса замолкли. Несколько секунд стояла тишина, и я заволновалась сильнее. Может, я пришла рано? Или, наоборот, поздно? Я перебежала к соседнему стеллажу. Удалось разглядеть три фигуры за машинами.

— Твое предательство даже не достойно обсуждения. И давно ты работаешь на Рейнера? — я узнала властный голос Виктора и вцепилась в стеллаж. Нет! Виктор тут, значит, все пропало!

— Я всегда был предан ему, — ответил мужской голос.

Перед глазами от страха запрыгали звездочки.

— Ты же понимаешь, что это значит? — зловеще произнес Виктор, и у меня мурашки побежали по спине.

Я заметила его: даже в полутьме угадывались очертания фигуры и характерная осанка. Перед ним на коленях стоял человек, который показался знакомым. Позади маячили еще две фигуры. Шлоссер привел меня в ловушку!

— Делай то, что тебе велит совесть. Я со своей в мире, — спокойно ответил человек на коленях, и я поняла, почему он кажется знакомым.

— Как бы я хотел, чтобы на твоем месте был Рейнер, — его тон не оставлял сомнений — он в восторге от того, как складывается ситуация.

— Этого никогда не произойдет, — с достоинством ответил Шлоссер. Он рискует из-за меня и словно даже не боится Виктора. Такой смелый!

— Увидим, — отрезал Виктор.

Раздался выстрел, и преданный сторонник отца как подкошенный упал на пол. Я охнула и отпрянула назад, наткнувшись спиной на что-то жесткое. В ушах застучал пульс, я до боли закусила губу, чтобы себя не выдать. От ужаса волосы на руках встали дыбом, и никак не получалось сделать вдох. Виктор убил человека! Застрелил как бешеную собаку. Походя, словно делает так каждый день. Я испугалась, что закричу и зажала ладонями рот. Виктор и меня убьет, если обнаружит. Последняя мысль встряхнула, я снова услышала его деловитый голос.

— ...терпеть. Соберите команду и отправляйтесь в Портленд. Убейте, наконец, Рейнера. И его дружка Эберта тоже. Он вечно лезет, куда не просят.

Я похолодела. Может, я что-то не расслышала?

— Можете взять «Цесну», — небрежно произнес Виктор.

Одна из теней что-то спросила, ни Виктор в бешенстве гаркнул:

— Отправляйтесь немедленно! Доведите уже дело до конца!

И тень не решилась спорить, приняв позу безусловной покорности.

— И приберите тут, — брезгливо бросил Виктор и развернулся, вытирая руки о платок.

Перед глазами все поплыло: маркиз пройдет к лестнице за моей спиной? Куда он дел пистолет? Наверняка там остались пули, а мне хватит и одной. Я почти ощутила холодный свинец в теле и успела подумать, что, возможно, скоро увижу Келли. Тело окаменело.

Виктор ушел в темноту в другую сторону.

Я уставилась перед собой, переводя дух. Что делать? План сорвался, и вряд ли я сумею вернуться незамеченной, да и не собираюсь возвращаться. Теперь только вперед.

Две тени, вступив в круг света, превратились в рослых мужчин, в одном из которых я с содроганием узнала того Рыжего, который убил Келли. Я поперхнулась негодованием. С самого начала Виктор ломал комедию, изображая святую наивность и наговаривая на короля, а убийца Келли находился прямо за стеной. Пришлось опять зажать рот, только теперь я боялась, что из горла вырвется рык. Ненависть к Рыжему и к Виктору вспыхнула с новой силой, хотелось, выбежав из укрытия, исцарапать Рыжему все лицо и бить его, пока он не перестанет дергаться. Три месяца среди лжи и насилия определенно изменили меня к худшему.

— Разберись с этим, — кивнул Рыжий на тело на полу. — Я договорюсь с Бруком и позвоню в Кефлавик.

— Почему я? — обиженно спросил второй.

— Потому что ты новенький, де Йонги, а я тот, кому Виктор передает приказы, — угрожающе зашипел Рыжий. И добавил на ходу: — И принеси ключи от «Транспортера». Там полный бак.

Он ушел за Виктором. Де Йонги, продолжая бурчать себе под нос, оттаскивал тело в сторону. Я искренне жалела о смерти Шлоссера, к тому же оказавшемся таким благородным и честным. Мой путь устлан кровью и трупами. Меня передернуло. Но от сожалений толку мало, надо действовать. Ноги подкашивались, колени дрожали, пришлось уцепиться за стеллаж и пережидать головокружение. Потные ладони скользили по металлу. От шока даже подташнивало и хотелось плакать, но сидеть тут и рыдать бессмысленно. Под одной крышей с убийцами не останусь больше ни секунды.

Адреналин сгорел, накатила жуткая слабость. Я выбралась из укрытия и огляделась. В дальнем углу за машинами маячила дверь. Если выйду, придется блуждать по чужой стране без денег и документов, надеясь встретить сторонников отца. Это глупо. Что сказала бы Келли, узнав, что я поступила как последняя трусиха и бросила отца и Ника в беде, даже не попытавшись помочь? Можно отправиться к королю, но пока буду добиваться встречи, упущу время.

«Фольксваген Транспортер» стоял недалеко. Как раз между мною и дверью. Возможность сама шла навстречу, будто бы искупая неудачи перед этим. Если удастся пробраться на самолет, о котором говорил Виктор, они сами привезут меня к отцу. Но если поймают, предыдущая жизнь здесь покажется раем, по сравнению с тем, что устроит мне маркиз, а я не сомневалась, что его извращенная фантазия далеко зайдет. Внутри вспыхнули его ненависть и злость, смешались с моим страхом и оставили только один вариант — бежать. Я решительно пошла к «Фольксвагену».

Акт седьмой «Побег» прошу считать открытым.

Я осторожно распахнула заднюю дверь грузовичка. Интересно, почему Рыжий упомянул Исландию?

Cessna – американский производитель бизнес-самолетов. Здесь имеется в виду Cessna 680 Citation Sovereign, самолет для межконтинентальных перелетов (более 5 000 км), пассажировместимость до 12 человек.