Сиделка оказалась не так плоха. Она вела себя ненавязчиво, а дотронувшись до нее, я почувствовала чистосердечность и прямоту. Никакого второго дна. Я расслабилась и позволила ей делать свою работу.

Когда следующим утром я посмотрелась в зеркало в ванной, то ужаснулась. Удручали запавшие серые глаза на бледном лице с остатками синяков. Я просто на себя не похожа. Мне необходим свежий воздух.

День я провела на веранде, которую обнаружила при кабинете на первом этаже. Распахнув стеклянные двери, я выдвинула кресло наружу. Если не оглядываться, то можно притвориться, что находишься под открытым небом. Я сидела на веранде целый день, обложившись книгами и едой. Вернувшийся вечером отец там меня и застал.

— Где сиделка?

— Я отпустила ее домой. Она мне больше не нужна, — довольно заявила я. Хотя и испытывала сомнения: безопасно ли мне одной? Но если Виктор отправит за мной людей, лучше, чтобы никого рядом не было.

— Ты ее уволила? — он рассмеялся.

— Нет, нет, она придет завтра. Я имела в виду сегодня, — стало неловко, и я захлопнула книгу. Я перечитывала историю Европы, уделяя особое внимание династии Ольденбургов.

Отец снова рассмеялся и, подвинув стул, сел рядом.

— Хорошо, а то пришлось бы подбирать новую.

Он выглядел довольным и умиротворенным. Не хотелось сваливать на него новые проблемы, но я все решила. Не хочу, чтобы между нами оставались недоразумения. Я вспомнила его эмоции, когда он говорил или думал о Викторе, и поежилась.

— Хотел обсудить с тобой кое-что. Думаешь, подходящий момент? — отец вопросительно посмотрел на меня.

— Мне тоже нужно кое-что обсудить, — я закивала, — но ты первый.

Он вскинул бровь и хитро прищурился:

— Ладно, слушай. Как ты смотришь на то, чтобы обучаться на дому? Через год попробуешь сдать экзамены в колледж.

Я открыла рот от удивления.

— В колледж? Но я ведь даже в школе не училась.

— Посмотрим, что можно с этим сделать, — отмахнулся отец. — Я уже начал искать учителя. Пока по рекомендациям. Важно, чтобы ты тоже хотела.

Я задумалась. Наверняка в колледже есть библиотека, хотя еще там очень много общительных студентов. Не думаю, что колледж хорошая идея, по крайней мере, мое там присутствие. Может, есть варианты удаленной учебы? И как быть с Виктором?

— Думаешь, я смогу учиться?

— Что тебе мешает? — отец вопросительно склонил голову.

Я даже не знала, какую причину назвать первой. Мою растерянность отец воспринял как согласие.

— Еще нужно обсудить твою новую жизнь. Например, найти кого-то, кто поможет с гардеробом. Ты же не можешь выходить из дома в старых джинсах. Для публичных мероприятий нужны наряды.

Публичные мероприятия? В груди появился холодок, словно предупреждающий об опасности.

— И нужно представить тебя публике.

А вот и опасность!

— Что? В каком смысле представить публике? — в конце фразы у меня сел голос.

— Я публичный человек, Тереза, СМИ все время следят за моими действиями. Под их вниманием не только моя деятельность, как главы крупной компании, но и частная жизнь. — И уверенно закончил: — Необходимо провести пресс-конференцию и представить тебя.

Его пояснения запутали еще больше. Зачем представлять меня СМИ? Разве речь шла не о публике? Что вообще под этим имеется в виду?

— Это обычная процедура, — впечатление, что отец хотел меня успокоить. — Пара выступлений и, может, интервью для журнала. С журналистами лучше действовать на опережение.

Для меня это прозвучало бессмыслицей. Перед глазами возникла картинка, где меня выставляют на всеобщее обозрение, словно я экспонат в музее, а вокруг стоит толпа людей, которая называет себя СМИ. Люди по очереди подходят, чтобы представиться и пожать руку, а может даже задать вопрос. А еще «публика» ждет своей очереди. Вереница любопытных лиц перед глазами терялась в туманной перспективе. Ужасно! Такое я пережить не смогу.

— Н-нет, не надо, — пролепетала я, — может, попозже?

Отец окинул меня скептическим взглядом и задумчиво пожевал губами.

— Хорошо, можно и попозже. Но лучше не затягивать.

Потом он спрашивал, что я делала целый день, и что ела, и что сказала по этому поводу сиделка. В голове крутились опасения про колледж, публичные мероприятия и СМИ. Надо ему рассказать и убедить, что публичность — не мое. Не заставит же он?

— Ты хотела что-то обсудить?

Вопрос застал врасплох. Я настолько погрузилась в размышления, что забыла, где нахожусь.

— Да, есть кое-что, что меня беспокоит, — и это еще мягко сказано.

— Не удивляюсь, — он настороженно склонил голову. — И длинный список?

Я колебалась. Потом пути назад не будет.

— Если насчет Виктора… — с угрозой в голосе начал отец.

— Нет, нет, Виктор тут ни при чем. — Хотя как сказать. Может, лучше вернуться к разговору о колледже? Но вечно тянуть нельзя. — Дело во мне.

Он застыл. Наверное, решил, что я дам ему от ворот поворот. Я вздохнула. В Хэйуорде в мыслях был сумбур, и вроде потом я более менее разобралась, но чтобы он меня понял, нужно рассказать с самого начала.

— После нашего разговора в Хэйуорде я хотела встретиться с матерью. Решила, что ты не стал бы мне помогать, поэтому ушла. Но потом передумала. И встречаться с матерью, и уходить, — я замолчала, наблюдая за его лицом. Выражение глухой злобы сменилось растерянностью. — Но дело в том... Мне нужно было узнать свою мать, понять ее. Кто она? Какая она?

Отец пристально смотрел на меня, а потом медленно кивнул.

— Это я могу понять. Твое любопытство вполне естественно. Не могу сказать, что понял остальное.

— Дело не только в простом любопытстве, — слова подбирались с трудом, словно я признавалась в чем-то постыдном. Часто ли дочери признаются отцам в ненормальности? — Есть кое-что, из-за чего Келли прятала меня, не позволяла общаться с людьми. Мы все время переезжали, у меня не было друзей. Она боялась, что, если люди узнают о том, какая я, то... могут быть последствия.

— Я не понимаю. О чем ты говоришь? — отец нахмурился, и его голос чуть дрогнул.

Способность чувствовать чужие эмоции представлялась мне чем-то вроде насморка: случалась без спросу, и причиняла неудобства. Жалко, что ее нельзя вылечить так же легко. Похоже, отец тоже об этом ничего не знает. Я набрала в грудь побольше воздуха — сейчас или никогда.

— У меня есть Способность. Судя по всему, от рождения. Келли называла это эмпатией. Когда я прикасаюсь к человеку, например, держу его за руку, то чувствую его эмоции. Все, какие есть. По сути, я становлюсь этим человеком на время, пока физическая связь между нами не разорвется. — И добавила: — С животными тоже работает. Но не так ярко.

На лице отца сменялись эмоции, хотя он старался держать себя в руках: удивление, сомнение, скепсис, недоверие, смущение, волнение, восторг. Он решил остановиться на скепсисе.

— И это всегда происходит? — он никак не мог собраться с мыслями. — То есть ты всегда знаешь, о чем думают люди?

— Нет, — замотала я головой. — Я не читаю мыслей. Я просто знаю, расстроен человек или счастлив, горюет или вдохновлен. Искренен или что-то скрывает.

Отец хмыкнул и откинулся на стуле, переваривая новую информацию. Хотелось дотронуться до него и понять, как он к этому отнесся. Но я боялась сделать хуже, поэтому сидела, стиснув кулаки, надеясь, что он не решит сдать меня на опыты.

— Значит, Келли приходилось думать еще и об этом, — он выглядел как человек, на которого снизошло озарение. — И как ты с этим живешь?

Раньше, еще до убийства Келли, я даже не задумывалась о сложностях. Возможно, кто-то оспорит утверждение, что жизнь в дороге однообразна, но именно такой она и выглядела для меня. Даже резкие смены планов и отъезды среди ночи не меняли общей предсказуемости. Мне негде было использовать свою Способность, потому что Келли отказывалась быть подопытной, а больше я ни с кем не общалась. Редкие диалоги в кемпингах и на заправках вряд ли считались.

Ощущая, как эмоции всех людей, которых я касалась за последние три месяца, тяжело ворочаются внутри, ударяя по нервам и навязчиво погружая в чужие миры, я задумалась о своем пределе. Апатия от ярких контактов, «вата» в ушах, усталость, сонливость, ощущение, что тону — признаки, с которыми я раньше не сталкивалась. Стоит ли готовиться к другим сюрпризам?

— Я не ожидала, как сильно чужие эмоции могут выбить из колеи, — утверждение прозвучало слишком мягко, но смотря на строгое отцовское лицо, я опасалась делать скандальные заявления. — В Хольц-Линдене я пыталась разобраться, от кого мне досталась эта способность.

— И что думаешь? — озадаченно спросил отец.

— Думаю, вряд ли от матери, — осторожно ответила я.

— Откуда такая уверенность? Неужели от меня? — он удивленно выдохнул, словно смиряясь с существованием инопланетян.

— Мы с Адабертой даже не могли нормально поговорить. Как будто с разных планет, совершенно не понимали друг друга. И ее эмоции…

— Что? — отец нетерпеливо подался вперед.

Мне было неприятно говорить о матери. Разочарование и обида не проходили.

— У нее словно их и нет. Она старалась ради маркиза, а маркиз старался ради себя.

Отец затих и задумчиво смотрел на меня.

— Прости, что тебе пришлось все это пережить, — отец скривился и сжал кулаки, а я не понимала, что не так. — Виктор больше тебя не тронет.

— Почему ты так считаешь? Его словам нельзя верить. Он хотел меня убить, а потом передумал? С чего вдруг? — Хуже всего растерянность и непонимание. Почему Виктор так старался и играл роль доброго дядюшки, как будто чего-то выжидал?

Отец тяжело вздохнул и отвернулся к распахнутой двери веранды, словно избегал моего взгляда.

— Или твоим словам тоже нельзя верить? Ты тоже мне врал? — это не укладывалось в голове, ведь он искренне верил в то, что говорил, но, возможно, и сам заблуждался. Если так, моя жизнь — одно сплошное недоразумение.

Отец дернулся от моих слов, словно я его ударила, и устало посмотрел на меня. Стало неуютно.

— Ты попала под удар, стала заложником обстоятельств из-за чужого тщеславия и чужих амбиций, хотя сама бесконечно далека от такого. Если бы я мог вернуть время вспять, отменить свое отречение и принять удар на себя, я бы это сделал. Но я подписал согласие добровольно, юридическую процедуру нельзя откатить назад. Много лет я пытался найти компромисс между монаршей волей и жизнью своего ребенка. Выбор был не велик.

Значит, способности с самого начала были ни при чем. Я вбила себе в голову, что дело в них, но ошибалась. Виктор хотел получить что-то от принцессы. Но что?

— У тебя был выбор, — злило, что никому не пришло в голову спросить моего мнения. — Ты мог бы просто никому не говорить обо мне. Как Виктор узнал о беременности Адаберты? Ведь до короля она не добралась. Она рассказывала о беременности всем, кого встречала в Этерштейне или берегла эту новость для особого случая?

Отец откинулся на стуле, буравя меня тяжелым взглядом и сосредоточенно поглаживая подбородок. Мне стало страшно, я сама не ожидала, что разговор примет такой оборот.

— У Виктора отличная сеть доносчиков по всей стране, — спокойно произнес отец. — В королевской резиденции сплошь его люди. Отсюда, из Орегона, у меня связаны руки. Я не могу влиять на то, что происходит в Этерштейне.

Он все поглаживал и поглаживал подбородок.

— Ты лжешь. Зачем ты это делаешь?

Отец тяжело вздохнул.

— Ты еще не готова ко всей правде. Я хочу тебя защитить.

— И как ложь меня защитит?

Отец молчал и смотрел на меня, но глаза его лихорадочно блестели. Я даже не знаю, что именно он пытался от меня скрыть, вариантов была масса.

— В Хэйуорде ты сказал, что шестнадцать лет назад совершил ошибку. Какую?

Он нахмурился, вспоминая.

— Заделав ребенка охотнице за сокровищами? — захотелось помыть себе рот с мылом.

Отец поморщился.

— Тереза, я имел в виду не это.

Я ждала. Отец тяжело вздохнул.

— Ошибкой было тебя прятать. Тогда это казалось разумным. Я не был частью королевской семьи и рассчитывать на их поддержку было бы странно. Я и не рассчитывал. Но у короля больше возможностей повлиять на племянника, чем у меня. Поэтому два года назад я попросил у отца помощи и официального признания внучки. — Желваки на скулах так и играли. Складывалось впечатление, что визит в королевскую резиденцию тяжело ему дался. — Если тебя не устраивает, что король хочет тебе помочь, то прости. По крайней мере, ты жива.

Он замолчал, а я размышляла о короле и его поддержке. Два раза он выбирал не сына, а трон, да и сейчас он выбрал не сына, а внучку. Печально.

Выходит, назначение на пост преемницы трона спасло мне жизнь? Виктор не решился убивать герцогиню Эттерскую? Чья же это была инициатива — монарха или отца? Теперь у меня есть две перспективы: умереть или стать королевой. Ни одна не устраивала.

— И что теперь? Меня к такому не готовили, — разве можно взять простую девушку и посадить ее на трон? — Разве Виктор не подходит больше?

Отец поморщился и потер лоб, словно теряясь с ответом. Я и сама смутилась. Каким монархом станет человек, способный на хладнокровное убийство? Черная глубина, живущая в нем, делала его лицемером и социопатом, да попросту опасным для окружающих. До сих пор ему удавалось скрывать это под маской напускного великодушия, прикрываясь титулом и богатством. Для таких, как он, власть — орудие достижения личных целей. Но даже в этом случае он смотрелся бы на троне уместнее, чем эмпат-неумеха. В голове всплыл образ Келли. Она частенько ругала меня за безапелляционные выводы и сейчас наверняка поспорила бы.

— Тебя необходимо представить королю, — отец будто вышел из глубокой задумчивости. — Я ждал сигнала Шлоссера, собирался в Этерштейн, и планировал визит в Холлертау вместе с тобой, но ты села на самолет, поймала пулю, и теперь мы здесь.

Он произнес фразу про короля как нечто само собой разумеющееся и обыденное, словно планировал сходить за почтой на крыльцо. Я покрылась холодным потом. Конечно, ведь он его отец, а я боялась даже егерей: десятки раз они штрафовали нас за разжигание костров в неположенном месте. Один раз я видела издалека шерифа городка Ледвилл, Колорадо, население две тысячи шестьсот два человека. Он распекал какого-то бедолагу за неправильную парковку, и тогда я порадовалась, что мы с Келли пришли от озера пешком. О чем я буду разговаривать с королем?

Отец вздохнул, наблюдая за мной. А мы о чем разговариваем? Как будто я попала на другую планету.

— А у короля есть мой анализ ДНК, подтверждающий наше родство? — я швырнула книгу на свое кресло, собираясь встать. — Адаберта и Виктор делали.

Лучше бы я по-прежнему пряталась в лесу. Лучше бы после смерти Келли топала на юг. Сейчас была бы уже в Техасе!

— Тереза, я понимаю, для тебя все это сложно, — осторожно произнес отец. Я встала, и отец протянул руки, собираясь меня поддержать, но я отодвинулась. Не хочу выяснить, что он скрывает что-то еще. — Давай действовать по порядку. Для начала подумаем об учебе.

— Вряд ли я смогу учиться в колледже, — вышло слишком резко. Отец недовольно прищурился. О стольком нужно подумать, что я не знала, с чего начать. И есть ли вообще смысл.

— Да почему? — отец удивился.

— Я же только что объяснила.

— Из-за эмпатии? — он нахмурился. — Как это работает?

— Что? — растерялась я. Огорошил, так огорошил. Весь разговор вышел сумбурным, почти не дал ответов и породил новые вопросы.

— Твоя способность. Эмпатия. Можешь показать?

Я начала садиться обратно, и отец подхватил, чтобы помочь. На меня выплеснулся такой ворох эмоций, что я опешила и попыталась отгородиться. Мы оба вздрогнули, но вдруг все резко закончилось.

— Прости. Слишком сильно? — он отдернул руку, словно дотронулся до горячего.

Мне пришлось опять выныривать из бурлящего котла отцовских эмоций. Отголоски злости и обиды, возможно, касались короля. Сейчас в нем вспыхнули сомнения, совсем легкие, готовые сдаться под напором доверия.

— Э-э-э, да. Может, сначала определимся, чего ты от меня ждешь?

Он задумался.

— Если бы я знал, — улыбнулся он уже почти прежней открытой улыбкой, хотя горечь все еще блуждала в уголках губ. — Просто хочу понять тебя и твои способности. Давай так, — склонил он голову. — Если я правильно понял, ты чувствуешь эмоции, которые человек ощущает в какой-то конкретный момент. Я буду думать о разных людях, которых ты знаешь, а ты попытаешься понять — кто это.

Я с сомнением кивнула. Никогда не делала такого специально. Даже не знаю, получится ли.

Отец выдохнул, пытаясь привести в порядок голову, и протянул руку. Я осторожно взяла ее, опасаясь новой горячей волны. Все оказалось не так плохо. Похоже, он пытался сконцентрироваться на чем-то конкретном, не переживая, как обычно, все и сразу.

— Давай пробовать, — прокашлялся отец. — О ком я думаю?

Я немного подождала и ощутила брезгливое презрение с ноткой досады.

— Ты думаешь об Адаберте.

Горячее удивление захлестнуло волной.

— А сейчас?

Доверие, уважение, преданность, нотка вины.

— Ник?

Отец хмыкнул, и на меня полилось воодушевление, которое, впрочем, быстро сменилось гневом и яростной ненавистью.

— Виктор. Однозначно Виктор.

— А сейчас?

Тоска, вина и любовь.

— Ты думаешь обо мне?

Отец смотрел на меня широко открытыми глазами, полными ребяческого изумления и восторга. Никакого страха или испуга. Только печаль, которая, как ни парадоксально, разбудила во мне надежду, что мы с отцом поймем друг друга.

* * *

По ночам я бродила по дому. Медленно ковыляя по лестнице или разминая мышцы, присматривалась к нему. Дом Шона Рейнера совсем не походил на ферму Ника. В нем не хватало воспоминаний в виде фотографий и всяких мелочей, вроде сувениров с прошлого отпуска. Практичное жилье для одинокого человека, готового к переезду в любой момент. Его владелец не любил сантиментов, и мне это нравилось, ведь я — точно такая же.

Кабинет привлекал больше всего. Не только из-за библиотеки, манила сама атмосфера. При входе справа стояли старинные напольные часы с кукушкой, напротив двери расположился огромный рабочий стол, а центр комнаты занимал кожаный диван. С него открывался вид на веранду и полки с книгами. Я просиживала на диване часами, с книжкой или без. Кабинет будил в памяти сцены из прочитанных романов, ассоциировался не с каким-то конкретным кабинетом, а со всеми сразу, напоминал о героях книг. Именно в кабинетах они чаще всего встречались, признавались в любви, решали жизненно важные вопросы. Мы с отцом говорили о важном здесь.

Встретив рассвет на любимом месте, я ковыляла в свою комнату. Сверху донесся голос отца. Он спускался по лестнице и говорил по телефону. По-немецки. Инстинктивно я юркнула под лестницу, и он прошел мимо, не заметив. Еще не было и семи утра, не похоже на деловой звонок.

— Это не обсуждается. Ты не имеешь права просить о таком, — он зашел в кабинет и закрыл дверь. Голос стал глуше, но интонации не изменились: хлесткие, негодующие, гневные. Ноги сами понесли к кабинету, и я затаилась, приставив к двери ухо. — Ты слишком зарвался, Виктор, и даже не понимаешь, какую чушь несешь. Тереза больше не невидимка, и если с ней что-то случится, тебя не спасет твоя армия прихвостней. — Я похолодела. Он разговаривает с Виктором! Обо мне! — После всего, что сделал, ты ни на что не имеешь права. Оставь ее в покое! Жаль, что король запретил обсуждать тебя с прессой или полицией. — Он замолк, а потом так яростно прокричал в трубку, что я почувствовала пальцами вибрацию двери. — Отступи! Так распорядился твой король, и ты обязан подчиниться!

Воцарилась тишина. Понадобилось пару секунд сообразить, что разговор окончен. Я в ужасе уставилась на дверь, а потом быстро юркнула обратно в нишу под лестницей.

Что Виктору от меня нужно? О чем он просил? Судя по тону отца, Виктор звонил не для того, чтобы извиниться. Но отец все равно его защищал: закрывал глаза на его преступления, потому что его попросил король. Выходит, Виктору можно творить что угодно? У меня перехватило дыхание, когда я представила, что снова попадусь, и Виктор или Адаберта запрут меня на замок, заставляя плясать под их дудку, и Виктора нельзя будет призвать к ответу.

В подземном гараже Хольц-Линдена я приняла верное решение, выбрав «Фольксваген», но теперь ничто не мешало предпочесть свободу. Никто не заставит меня делать то, чего я не хочу. Голос Келли все еще звучал в голове: «Если поймают, ты сбежишь».

Но меня поймали: Виктору все еще что-то нужно, поэтому он не оставит меня в покое, а отец явно рассказывает не все. Что значит этот разговор? Я сидела в нише рядом со швабрами больше часа, слушая шаги отца. Боялась, что он застукает меня, крадущуюся на цыпочках прочь. Пусть он мой биологический отец, но он меня не знает. Любой из нас может принять неверное решение и выбрать неверный путь. Но я убеждена, что мой путь пролегает как можно дальше от интриг вокруг королевского трона.

Я вздохнула. Если мы с отцом не дадим друг другу шансов, это не отпустит нас до конца жизни. Я выбралась из ниши и побрела в свою комнату. Пусть лучше найдет меня там.

* * *

В ежедневной суете мы опять забыли о важном.

Дозвониться до девятого участка оказалось непросто. Сначала никто не брал трубку, потом меня долго спрашивали о цели звонка, а потом неверно соединили. В конце концов, Ника все равно не оказалось в кабинете, поэтому пришлось перезвонить через час.

Ник испугался, что у меня что-то приключилось, но замолчал, когда я спросила про Келли. Оказалось, он нашел ее два месяца назад и похоронил на портлендском кладбище. Я попросила отвезти меня к ней, но Ник поинтересовался, что по этому поводу думает мой отец. Я настаивала на своем, пока Ник не согласился. Отец ведь не должен контролировать каждый мой шаг. К тому же до смерти надоело сидеть в четырех стенах. Только пару дней назад отец показал, как пользоваться цифровым замком на двери и сообщил пароль. Оказывается, без пароля я даже не смогла бы выйти из дома.

Ник привез меня на кладбище Ривер Вью и не торопил, пока я медленно брела по зеленой траве.

На плоской металлической табличке было написано: Келли Беатрис Эберт. И годы жизни. Отличное место, чтобы остаться здесь навсегда: бесконечный зеленый луг, деревья и голубое небо. С холма, на котором находилось кладбище, был виден Маунт Худ. Постояв немного, я присела и дотронулась до земли над могилой женщины, которая меня вырастила.

— А здесь точно она?

— Ее было уже невозможно опознать, — Ник кивнул, чуть поморщившись, — но анализ ДНК подтвердил. Это точно моя мать.

Мы стояли и смотрели на памятник. Я вздохнула с облегчением. Анализ ДНК сгодился на что-то правильное: теперь Келли не лежит где-то совсем одна, теперь она с нами. И ее убийца наказан.

— Почему твоей жене не нравится мой отец? Почему она считает, что Келли погибла из-за него? — глупо спрашивать об этом на кладбище, но вряд ли отец расскажет.

Ник долго молчал, прежде чем ответить:

— Она считает, он использует людей для своих целей.

Его слова поразили до мерзких мурашек. Он — ее Виктор. Может я всего лишь поменяла клетку?

— А это не так?

Ник опять помолчал, а потом произнес с подкупающей искренностью:

— Его главная цель — твоя безопасность.

И я ему поверила, потому что иначе все потеряло бы смысл.

Хотя все потеряло смысл еще в день смерти Келли. Я подумала о том времени, когда она лежала одна, представила, как они просто бросили ее. Ник обнял меня. Я тихо плакала у него на плече, а он легонько похлопывал меня по спине.

Пока мы выбирались обратно к машине, Ник рассказывал, как познакомился с отцом: оказывается они вместе учились в полицейской академии, но потом отец решил, что бизнес подходит ему больше и дорос до исполнительного директора крупной спортивной фирмы.

У Ника зазвонил телефон.

— Шон? Она со мной. — Пока он слушал, на его лице проступило недоумение. Он покосился на меня. — Давай-ка отвезем тебя домой.

Отец ждал на крыльце, скрестив на груди руки и буравя нас глазами. Ник помог мне выйти из машины, пока комок гнева и тревоги стремительно спускался по лестнице.

— И как это понимать? Я вернулся домой, а моей раненой дочери, которая должна лежать в кровати, нет!

— Все в порядке, Шон, — невозмутимо начал Ник, — мы навещали Келли…

— Не нужно было никуда ее возить! — резко проговорил отец, и я в недоумении посмотрела на него. Он не хотел, чтобы я простилась с Келли?

— Мы с тобой это обсуждали, — недоумевал Ник.

— Она на ногах еле стоит! С чего ты взял, что имеешь право решать?

Отец накинулся на Ника, чуть ли не толкая его на машину, тот опешил.

— Перестань! — я разозлилась. — Ник ни в чем не виноват. Я его попросила.

— Но голова-то у него на плечах есть, — произнес отец с прищуром, но вроде немного остыв. Я потянула его за рукав и ощутила его горячее беспокойство на грани паники. Он испугался! Наверное, решил, что я сбежала или меня опять похитили.

— Ты же сказал, что Виктор меня не тронет, что все хорошо, — внутри зашевелилось неприятное предчувствие. — Разве я не могу выйти из дома?

Он смутился и впервые испытал неловкость от того, что за ним «подглядывают». Я отпустила его, и мы застыли на подъездной дорожке, настороженно всматриваясь друг в друга.

— Пожалуй мне пора в участок, — сухо произнес Ник.

— Если собираешься стать начальником моей охраны, тебе стоит лучше представлять мои приоритеты, — отец отвел от меня взгляд и посмотрел на Ника. Тот стоял с совершенно непроницаемым лицом.

Я сжала зубы от досады.

— Ник, прости меня, — я рассматривала гневного отца. — Я не знала, что нахожусь под домашним арестом.

Ник молча сел в машину.

— Ты не под домашним арестом, — сердито произнес отец. Он недовольно наблюдал, как Ник уезжает и, похоже, стыдился своей вспышки гнева, но гордость не позволяла ему признать, что он не прав.

— Значит, я могу выходить из дома? — злил сам факт того, что кто-то может запретить.

— Конечно, можешь. Просто ты еще не готова, — отец смотрел на меня с сомнением.

— Я в порядке. Со мной ничего не случилось, — не зажившие до конца ребра заныли, когда я пихнула отца в сторону дома. — Пойдем.

Провожая взглядом машину Ника и все еще ощущая послевкусие отцовских эмоций, я осознала, что есть люди, которые мне не безразличны, за которых я переживаю и боюсь потерять. И которым не безразлична я. Кажется, теперь я понимала, что значит ощущать себя частью семьи. Непривычное чувство, от которого начинал болеть живот, и что-то екало в груди. С Келли такого никогда не происходило. Она щепетильно относилась к личным границам — мы жили вместе, но как будто, каждая сама по себе.

— Да, пойдем домой, — произнес отец, и я пережила почти потрясение от мысли, что у меня теперь есть дом.

* * *

Через неделю отец представил мне учительницу — Холли Митчелл из Рид-колледжа. Пока она сидела напротив и задавала вопросы, я размышляла, может ли она шпионить? Она казалась искренней, но после Виктора я боялась делать выводы, не испытав на себе эмоций другого человека. К тому же она говорила на немецком. Вдвойне подозрительно.

Из задумчивости меня выдернули слова мисс Митчелл об Австрии. Они с отцом обсуждали горные лыжи. Как вообще о них зашел разговор? Мисс Митчелл смущалась, а отец ей поддакивал. Что вообще происходит? Разве отец не знает, что Виктор любит горные лыжи? Разве это не означает, что учительница может быть связана с Виктором?

Ночью я спустилась в кабинет и залезла в Интернет, намереваясь изучить биографию Холли Митчелл. Ее имя числилось в штате преподавателей Рид-Колледжа, но смутило, что она работает там всего пять месяцев, а до этого преподавала в Льюисе. Интересно, что заставило ее сменить один частный колледж на другой? Я попыталась найти дополнительную информацию, но все время натыкалась на страницы, которые предлагали мне присоединиться к списку ее друзей. Я обнаружила несколько фотографий мисс Митчелл на фоне гор и цветочных клумб. Под фото стояли даты и названия мест: Канкун, Гудзон, Торонто. А также Ишгль, горнолыжный курорт Австрии. Виктор говорил про другой, но мне это показалось даже более подозрительным. На фото в Ишгле стояла дата двухлетней давности. Интересно, а если я спрошу прямо, бывала ли она в Этерштейне? Или принимала ли немецких гостей? Мог ли Виктор предвидеть такую ситуацию, или я слишком остро реагирую?

Я вспомнила, чем обернулась моя беспечность с Германом. Я так тщательно избегала любого контакта с ним, что пропустила предательство.

Пусть мисс Митчелл приходит. Надо выяснить, что она замышляет.