Во рту — вкус железа.

Не кровь. Именно железо — холодное, металлическое. Как в детстве, когда лизнула качели на морозе. Язык немеет, но не больно. Странно. Откуда?

Кольцо на пальце — грубое, железное — слабо светится. Голубоватым. Как те подковы в кузнице.

БАМ! БАМ! БАМ!

— Именем закона! Открывайте!

Иду к воротам. Ноги несут сами — не чувствую пола, не чувствую холода. Только стук сердца в ушах. И этот привкус железа.

Отто рядом. Дети за спиной — слышу их дыхание, частое, испуганное. Страж впереди, шерсть дыбом, рычание низкое.

Поднимаю брус. Тяжёлый, руки дрожат. Дерево скользкое от росы. Отто помогает. Вместе отодвигаем засов.

Ворота распахиваются.

* * *

Барон на вороном коне. Чёрный камзол, золотое шитьё — при полном параде. Будто на бал собрался, а не детей отбирать. Но глаза — как у бешеной собаки. Белки красные, зрачки прыгают.

За ним — его люди. Дюжина рож. Шрамы, кривые носы, гнилые зубы — будто со дна бочки с тухлой рыбой достали. У одного вместо глаза — дыра, кожей затянуло. У другого полуха нет. И пахнет от них… Господи. Кровью пахнет. Старой, засохшей, въевшейся в одежду. Так пахнет разделочная доска, если мясо на ней забыли.

— Клара! — Барон расплывается в улыбке. От улыбки этой — бежать хочется. Далеко и быстро. — Дорогая Клара. Время вышло. Сорок тысяч. Или едешь со мной. Сейчас.

— Она никуда не едет. — Отто делает шаг вперёд.

Барон замечает его. Моргает. Узнаёт. Лицо наливается кровью — как варёная свёкла.

— Граф Штайнберг? Что вы тут делаете в такую рань?

— Защищаю свою жену.

Слова падают в тишину. Как камни в воду. Круги расходятся.

— Жену? ЖЕНУ⁈ — Барон в седле подпрыгивает. — Невозможно!

Отто достаёт свиток. Помятый, в каплях воска.

— Венчаны вчера. Отец Бенедикт свидетель. Она графиня Штайнберг. Моя. Прав у вас никаких.

Барон выхватывает свиток. Читает. Рвёт в клочья. Белые лоскуты летят, как снег.

— Плевать! Долг есть долг! И дети эти — ведьмы! Требую их для церковного суда!

И тут из тумана появляются люди.

Отец Бенедикт на осле. Старый, сгорбленный, но глаза горят. За ним деревенские — человек двадцать. В руках лопаты, грабли, дубины. Вилли-мельник с топором. Дед Матиас с вилами.

Когда успели собраться? Как узнали?

— Что за сборище⁈ — Барон озирается.

— Свидетели, — отец Бенедикт слезает с осла. Кряхтит, за поясницу держится. — И защитники.

Достаю из-за пазухи грамоту. Пергамент хрустит, вот-вот рассыплется. Но печать цела — двуглавый орёл с короной.

— Королевская грамота. Неприкосновенность приюта. Без разрешения смотрительницы никто входить не имеет права.

Барон смотрит на грамоту. Как на ядовитую змею.

— Подделка!

Отец Бенедикт берёт пергамент. Осторожно, двумя пальцами. Изучает.

— Подлинник. Старых документов я видел достаточно. Печать настоящая.

— К чёрту ваши бумажки! — Барон выхватывает шпагу. Лезвие свистит в воздухе. — Взять их! С детей начать!

Головорезы спешиваются. Медленно. Неохотно. Чуют что-то неладное. Но страх перед бароном сильнее.

Страж рычит. Низко, из самой груди. Звук такой, что волосы дыбом встают.

Первый головорез делает шаг к воротам.

Страж прыгает. Чёрная молния. Челюсти смыкаются на предплечье. Хруст. Вопль.

— Убить пса!

Арбалет щёлкает. Болт летит…

И останавливается.

В воздухе. В метре от Стража. Висит, дрожит, будто в желе застрял.

Оборачиваюсь.

Томас стоит в дверях. Белый как мел. Рука вытянута, пальцы дрожат. Вокруг ладони воздух искрится.

— Не. Трогайте. Нашего. Пса.

Болт поворачивается. Медленно. Нехотя. И летит обратно.

Арбалетчик падает плашмя — болт свистит над головой, втыкается в ворота. На ладонь ниже — и всё, не встал бы.

— Колдовство! — визжит барон. — Ведьмы! Все видели!

И тут…

Господи. Как это описать?

Земля под ногами начинает греться. Не гореть — греться, как печка на медленном огне. Сначала думаю — кажется. Но нет. Пар поднимается от земли. В октябре.

Туман вокруг краснеет. Не рассеивается — именно краснеет. Будто изнутри кто-то зажёг свечу. Красную.

Марта выходит из дома.

Тринадцать лет. Ночная рубашка. Босая. Господи, босая по холодной земле — но земля уже не холодная. Земля горячая. От неё.

Воздух вокруг Марты дрожит. Как над раскалённой сковородой. Как над кипящим бульоном.

— Уходите, — говорит она тихо. — Пожалуйста. Я не хочу никого… — голос срывается. Она сама не понимает, что делает. — Но если вы тронете мою семью…

Земля под бароном начинает дымиться. Конь танцует, храпит, пена с губ летит.

— АЙ! ГОРЯЧО!

Барон подпрыгивает в седле. Сапоги дымятся — дорогие, кожаные, небось золотой за пару.

А розы…

Оборачиваюсь — и сердце замирает.

Белые розы вспыхивают красным. Все. Разом. Будто кровью плеснули. И свечение от них идёт — мягкое, пульсирующее. Живое. Будто они дышат.

И вода в колодце запела.

Тонкий голос. Хрустальный. Мелодия древняя, не отсюда. Не из этого мира. Входит в кости, в кровь. Сердце бьётся в такт — я не могу это контролировать.

— Что происходит⁈ — Кто-то из бандитов пятится.

— Чудо, — шепчет дед Матиас и крестится. — Как при госпоже Маргарет. Замок проснулся.

Дети выходят из дома. Все. Даже малыши. Я их не звала — сами вышли. И от каждого идёт свет. Еле заметный, но он есть. Будто свечки внутри горят.

Тесса со сковородкой — откуда она её взяла? Тео с книгой — он что, зачитать их до смерти собрался? Лили держит букет фиалок — откуда фиалки в октябре⁈ Малыши просто стоят, держатся за руки и светятся.

— Демоны! — Кто-то из головорезов бросает оружие и бежит.

— Стоять! — орёт барон.

Но его люди уже разбегаются. Кто куда. В туман, в поле, прочь. Топот, крики, ругань.

Страж подходит ко мне. Смотрит снизу вверх. И глаза у него — не зелёные больше. Золотые. Как расплавленное золото. Как солнце.

И я понимаю.

Открываю рот — и говорю. Голос мой, но не только мой. Несколько голосов сразу. Древние, уставшие, мудрые. Женские голоса — десятки, может, сотни. Все, кто хранил это место до меня.

— Последнее предупреждение, барон. Уходите. Или замок вас не выпустит. Никогда.

Барон смотрит на нас. На светящихся детей. На красные розы. На золотоглазого пса. На меня — ту, что говорит чужими голосами. Лицо у него перекошено. Ярость и страх пополам.

— Это не конец! — визжит он. — Я вернусь! С армией! С инквизицией!

— Попробуйте.

Отто поднимает шпагу. Лезвие вспыхивает голубым. Ярким, холодным. Как подковы. Как кольцо на пальце.

Барон разворачивает коня. Резко — конь встаёт на дыбы. Пришпоривает так, что бока в кровь. Галопом уносится в туман.

Смотрим, как он исчезает. Как белая мгла глотает его — сначала коня, потом плащ, потом крик.

Тишина.

* * *

Потом всё гаснет. Разом, будто кто-то задул свечу.

Розы остаются красными, но больше не пульсируют. Вода замолкает на последней ноте — звенящей, высокой. Воздух перестаёт дрожать.

Марта падает. Просто ноги подкашиваются — и она падает. Подхватываю, еле успеваю. Мокрая от пота вся, дрожит, горячая как печка.

— Я не хотела, — шепчет она. — Оно само. Когда он на вас шпагой замахнулся — внутри что-то вспыхнуло. Я не могла остановить.

— Ты семью защищала. Молодец. Умница.

Томас тоже еле на ногах стоит. Отто подхватывает его под локоть.

— Я его направил, — говорит Томас и смотрит на свои руки. Обычные руки, уже не светятся. — Болт. Раньше я только чувствовал металл. Двигал случайно, во сне. А тут — захотел, и он послушался. Сразу. Как будто всю жизнь это делал.

— Ты спас Стража.

Страж подходит к Томасу. Лижет ему руку — длинным розовым языком. Глаза снова зелёные. Обычные собачьи глаза. Почти.

Отец Бенедикт откашливается. Все оборачиваются — забыли про него.

— Гонца пошлю к епископу. Сегодня же. Расскажу о чуде — розы в октябре, вода поющая, дети со светом святым. — Пауза. Хитрый прищур. — Епископ чудеса любит. Особенно те, что паломников привлекают. И деньги.

— Хитрый вы, — Отто усмехается.

— Богу служу. И детям. В таком порядке.

Деревенские топчутся. Неловко им. Не знают, куда глаза девать — то на розы смотрят, то на детей, то на землю, которая всё ещё тёплая.

— Мы это… пойдём, — Вилли мнёт шапку. — Работа ждёт.

— Спасибо. — Голос срывается. Чёрт. — Спасибо, что пришли.

— Соседям помогать положено, — дед Матиас смотрит на меня. Странно смотрит. Как на икону. — Тем более святому месту. Замок вас признал. Как госпожу Маргарет когда-то. Вы теперь хранительница. Настоящая.

Уходят. Медленно. Оглядываются. Переговариваются:

— Видал, как пацан болт остановил?.. — А девка-то, девка, землю нагрела!.. — А розы!.. — Чудо, говорю тебе, чудо…

Когда последний из них исчезает в тумане — ноги подкашиваются. Отто ловит меня. Прижимает к себе. Пахнет от него дымом, железом, потом. Родным пахнет.

— Всё кончилось?

— Пока да. Но барон вернётся.

— Не думаю. — Отец Бенедикт всё ещё здесь. Улыбается хитро. — Есть у меня информация о его долгах. Огромных. Ростовщику Крюку он должен. Если Крюк узнает, где должника искать…

* * *

Идём в дом.

Дети облепляют нас — со всех сторон, как тесто на руках. Тесса всё ещё сжимает сковородку, костяшки белые. Лили плачет в мой подол — тихо, беззвучно, только плечи трясутся.

— Мы победили?

— Да, милая. Победили.

— Насовсем?

Смотрю на них. На Томаса, который теперь может управлять металлом. На Марту с её огнём. На Тео с книгой, которой он собирался — что? Зачитать врагов до смерти? На Тессу со сковородкой. На малышей, которые светились.

Храбрые. Волшебные. Мои.

На Отто с его светящейся шпагой. На Стража, который точно не просто пёс. На замок, который проснулся, чтобы нас защитить.

— Не знаю, — говорю честно. — Но сегодня — да. Сегодня мы победили.

— А завтра?

— Завтра будет новый день. Разберёмся.

Иду на кухню.

Руки сами делают привычное. Печь растопить — щепка, береста, искра. Воду поставить — большой котёл, тот самый. Хлеб нарезать — вчерашний, чуть зачерствел, но с маслом сойдёт.

Привычные движения после непривычного утра.

Нож входит в хлеб с тихим хрустом. Пахнет дрожжами и домом.

Самый прекрасный запах на свете.

Марта заходит на кухню. Бледная ещё, но уже не дрожит. Молча берёт второй нож, начинает помогать.

Потом приходит Роза. Потом Томас. Потом остальные — по одному, по двое.

Готовим завтрак. Вместе. Молча. Как семья.

Потому что мы и есть семья. И это наш дом.

И мы его защитили.